Правда, которую мы сжигаем (ЛП)

От простого окрашивания кожи до того, что мама молилась не тому божеству. Они говорили об этом, как будто это была какая-то легенда или страшная история у костра.
Поэтому, когда я поддался хаосу и стал именно тем, кем они хотели, они все вели себя так, как будто предвидели это. Я был отмечен дьяволом; имело смысл только то, что я вел себя как он.
Как и у моих друзей, в моей жизни наступил момент, когда я отказался от попыток быть чем-то другим, кроме их слухов. Я поддался репутации и превратился в нечто гораздо худшее, чем они могли себе представить.
Я не просто стал сыном дьявола. Нет, я отказывался склоняться под чьими-либо ногами. Уже нет.
Они хотели этого, верно? Они хотели уничтожить то, что осталось от безнадежного мальчика, и превратить его в монстра, которого они могли бы ненавидеть.
Они хотели зла, поэтому я стал его королем.
Правителем всего этого.
Я стал бы самим Люцифером.
Я пролил дождь из адского огня и жил во грехе.
— Смени эту гребаную музыку, братан. Это хуже, чем крики Алистера, — жалуюсь я, сжимая переднюю часть деревянного стула, на котором сижу верхом. Мои короткие ногти впиваются в материал.
Тэтчер усиливает давление на мою спину. Он бьет резкими ударами. Жестокая боль заставляет мои зубы пульсировать. Это остро, и я чувствую, как моя кожа открывается, кровь стекает вниз. Странно, как тепло.
— Мой подвал. Мои правила. Моя музыка, — говорит он.
Я дышу через нос, закрывая глаза. Прилив экстаза от причиненных пыток заставляет меня дрожать от удовлетворения, достигая, наконец, предела наказания.
Каждая новая срез — это плата. Возмещение вытекает из разорванной кожи в виде крови. Все сдерживаемое сожаление и вина выпадают из меня. Стресс моей жизни, чувство вины, мои неудачи, Сэйдж. Все это стекает вниз по моему позвоночнику и покидает мое тело.
Я думал о том, чтобы сделать это для себя в течение многих лет.
Резка. Причинять себе вред. Как бы, блядь, терапевт это не назвал.
Я мог бы сделать это сам, поднеся лезвием бритвы к бедрам или запястьям. Но я знал, что Тэтчеру нужно резать меня. Было бы эгоистично с моей стороны держать это в себе. Импульс, который подпитывает мою душу сжигать вещи, тот же самый, что течет внутри него. Вместо того, чтобы нуждаться в огне, ему нужно видеть малиновое.
Ему нужно надеть свою классическую музыкальную чушь в подвале американского психопата, где пахнет больницей и ломтиками. Так зачем мне делать это самой, если я могу отдать это Тэтчу?
У всех нас есть разные мотивы того, почему нам нужны эти вещи, чтобы справиться с нашей жизнью.
Дело не в том, чтобы знать причину или даже понимать ее. Это не о чем-то из этого. Это о том, чтобы быть рядом друг с другом. Быть тем, что друг другу нужно, чтобы выжить. Мы дали негласную клятву, когда были молоды. Что не имеет значения, как далеко или как темно мы должны идти, если кому-то из парней что-то понадобится, мы всегда будем рядом. Мы были бы этим для них, чего бы это ни стоило.
У остального мира было на нас дерьмо. Выкинули нас, как мусор. Забыли нас. Оставили нас разлагаться и гнить.
Все, что у нас есть, — это друг у друга, и этого всегда будет достаточно.
— Хорошо, всего десять, — говорит он, поднимая лезвие с моего тела. Я слышу, как он отталкивает от меня свое кресло на колесиках.
— Еще два.
— Мне придется спуститься ниже. Те, что наверху, еще не зажили после нашего последнего сеанса.
— Тогда спускайся ниже. Просто делай больше.
Я делал это в меньшем масштабе с тех пор, как начал спарринговать с Алистером. Подвергая себя агонии и мучениям, я все еще делаю это. Но в прошлом году было жизненно важно, чтобы у меня было больше.
Я пришел к Тэтчеру в тот день, после Сэйдж, после того, как я по глупости поставил себя в положение, в котором никогда не должен был быть, пытаясь дисциплинировать себя, чтобы я никогда больше не доверял кому-то подобному.
Удары Алистера не дали бы мне того, что мне нужно. Они были только поверхностными, как и у моего отца. Испортили только внешний вид. Я ничего не выпускал, и мне нужно убедиться, что я выпустил все.
 
Мое тело было в отчаянии. Мне нужно было полностью очистить свой кровоток от Сэйдж Донахью, и он был человеком для этой работы. Я знаю Тэтчера и знаю, на что он способен.
Он может вонзиться в мое тело и извлечь ее. Он опытный хирург, использующий скальпели для удаления вируса, захватившего весь мой организм, и с каждым сеансом он вытаскивает ее все больше и больше.
Но она проклятая опухоль. Каждый раз, когда он отрывает от меня кусочек ее, она вырастает в десять раз больше.
— Мне всегда было любопытно, почему ты появился у моей двери в тот день, Ван Дорен, — внезапно говорит он, проводя еще одну широкую линию с одной стороны моей спины. — И я полагаю, что теперь у меня есть солидная теория. Ты хочешь, чтобы я поделился? Или ты сам мне скажешь?
Я слегка поворачиваю голову, оглядываясь через плечо.
— Я пришел сюда не для того, чтобы разговаривать, Тэтчер. Не об этом. Это правило — никаких вопросов.
— О, это не вопрос. Это заявление, — музыка меняется на другую мелодию на фортепианную тему, пасмурную и мрачную. — Я просто даю тебе шанс признаться в этом самому себе.
— К чему ты клонишь, мужик?
— Ну, — начинает он, ударяя по особенно чувствительному месту и заставляя меня шипеть от дискомфорта. — Это никогда не имело смысла. Не было ничего, что могло бы сбить тебя с толку. Ты был доволен тем, что был боксерской грушей Алистера и твоего отца. Какой гвоздь в гробу привел тебя ко мне? К этому?
Вкус клубничной водки и предательства.
Я опускаю голову на руки перед собой, глядя на бетонную землю.
Моя последняя надежда на человечество была подожжена парой неоново-голубых глаз и хорошеньким ядовитым ртом.
— Что-то не сходилось. Только в ту ночь.
Мое тело замирает, застывает. Он никак не мог заметить. Он не мог.
Сзади я слышу, как он бросает скальпель в миску, лязгая по металлу. Резка закончена, теперь начинается уборка. Звук рвущейся бумаги отдается эхом, когда он готовится перевязать меня.
— Милая Сэйдж Донахью, — говорит он проницательно, всегда такой самодовольный, особенно когда знает, что в чем-то прав. — Как долго ты собирался удерживать ее от нас?
Я бледнею, и не только от потери крови.
Он проводит мокрой тряпкой по моей спине, заставляя меня втягивать воздух сквозь зубы. Я немного наклоняю позвоночник, позволяя моей голове запрокинуться, пока он вытирает меня спиртом, очищая рану.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, — холодно говорю я, слегка качая головой, надеясь, что моя спокойная натура оттолкнет его.
— Не оскорбляй мой интеллект или мои инстинкты, Рук. Я видел, как ты смотрел на нее, когда она появилась на скале. Как бы она продолжала спрашивать нас, не заботясь о своей гордости или нашем противодействии. Но как только ты что-то сказал, она была готова. Я знаю, каково это, когда человек сломлен, а твои простые слова разрушили ее.
Тэтчер знает человеческое тело и его реакции лучше, чем большинство населения. Он знает артерии и вены, проходящие через твои конечности, по названиям, органам и их функциям, но он также единственный человек, который понимает их только на химическом уровне.
Он наблюдателен; нет ничего, что он пропускает. Он улавливает язык тела, изменение тона, то, как определенные манеры отличаются от человека к человеку. Он наблюдает и может почти безупречно воспроизвести это, но это не реально.
Он может подделать. Он даже может заставить других поверить в это.
Однако реальность такова, что у Тэтчера нет сочувствия.
Очевидно, эта часть его мозга не получила записку, потому что он абсолютно ничего не чувствует. Ничего не понимает в эмоциях сердца или эмоциях вообще. Ему не с кем сравнивать.
Поэтому, хотя он мог часами рассказывать о том, как работает дыхательная система в мельчайших подробностях, он никогда не поймет, каково это дышать другому человеку. Никогда бы не смог понять, насколько сильны предательство и разбитое сердце.