Глаза цвета Индиго (ЛП)

Он близок. Когда его ноги начинают дрожать, я меняю рот на руки. Он тянется вниз и ласкает мои груди, сжимая их, наслаждаясь ими. Настала моя очередь вздрагивать, так как давление между ног нарастает. Мы встречаемся взглядами, и он стонет, проливая свое теплое семя на мою грудь. Вид этого переполняет меня, и я тоже кончаю, вздрагивая и извиваясь от удовольствия.
— Это было чертовски сексуально, — говорит он. Он притягивает меня к себе и глубоко целует, не заботясь о том, что всего несколько мгновений назад он был у меня во рту.
Он прижимается своим лбом к моему, замедляя дыхание, затем проводит по мне струей душа, намыливая и очищая каждый мой сантиметр.
Элиас не торопится; это больше не сексуальное желание. Он ласкает каждую мою часть, обращаясь с ней так, словно она сделана из стекла.
Я думала, что прикосновения никогда не станут для меня языком любви, но его прикосновения распространяют тепло по всему моему телу, независимо от того, что это — прикосновение к плечу или легкое сжатие бедра.
— Я хочу посещать занятия по искусству, — неожиданно говорю я. Это то, о чем я думала несколько раз в последнее время. Я хочу, чтобы он знал. Это большой шаг к достижению моей цели — сделать что-то со своим талантом. Я довольно хороша в этом, и это дает мне мечту, за которой можно гнаться. Прямо как Элиас.
Он улыбается мне.
— Я думаю, что это хорошая идея. Может быть, когда-нибудь ты сможешь учить и других?
Это предложение согревает мои внутренности. Я смотрю на него. Мне нравится идея помогать другим на пути, который мне было трудно пройти. Рисование, как и любое другое любимое занятие, очень сложно, потому что когда человек что-то любит, он вкладывает в это все свое сердце. Если начинает казаться, что этого недостаточно, он бросает.
В будущем я бы тоже хотела взглянуть на арт-терапию. Люди могли бы изучать техники рисования и живописи и в то же время работать над собой.
Волнение озаряет мои черты, и Элиас кивает, ухмылка появляется на его красивых полных губах.
— Я бы с удовольствием, — признаюсь я.
Он опускается и проводит своим ртом по моему, заставляя меня дрожать от сладкой нежности его поцелуя. Его телефон звонит снова. Мы отстраняемся друг от друга, и он стонет.
— Я сейчас вернусь. — Элиас чмокает меня в щеку, прежде чем выйти из душа, чтобы ответить.
— Это папа, — объявляет он, прежде чем ответить, и включает громкую связь, пока одевается. — Привет, пап, как дела?
Я выключаю душ, беру полотенце и присоединяюсь к нему в спальне. Я слышу, как на заднем плане плачет его мама, а Том тихо всхлипывает.
Мой мозг словно подтоплен водой, тучи и мутные мысли завладели им. Что, черт возьми, происходит?
— Что случилось? — спрашивает Элиас, когда Том ничего не говорит.
— Ты должен вернуться домой, — вздыхает он. — Оливия.
Когда его отец произносит ее имя, Лорелай начинает плакать еще сильнее, и этот звук разрывает меня на две части.
Я никогда в жизни не слышала более болезненной вещи. Элиас смотрит на меня, в его глазах блестит шок. Он говорит отцу, что будет через несколько минут, и кладет трубку.
Я вытираюсь, пока он одевается. Я молчу. Он едва стоит рядом, его взгляд сломлен. Пустой.
— Я… — говорит он, указывая на дверь после того, как накинул рубашку, — я пойду. — Он даже не смотрит на меня, его рука дрожит, когда он подносит ее ко рту.
— Я иду с тобой, — говорю я, накидывая свитер и джемпер. Мой голос спокойный и обнадеживающий. Совсем не то, что я чувствую на самом деле.
Он кивает, хватает ключи с тумбочки и бросается к двери. Я бегу за ним, чувствуя, что меня может вырвать в любой момент. Это была авария? Она упала или что-то в этом роде?
— Они дома? — спрашиваю я. Если мои опасения верны, то она, скорее всего, в больнице.
Элиас кивает, хотя я не думаю, что он осознает, что делает. Когда я вижу, что он направляется к водительской двери, я хватаю его за плечо.
— Позволь мне, — говорю я. Он снова кивает и дает мне ключи.
Я еду так быстро, как только могу. Элиас просто смотрит в окно, покачивая ногой. Я хочу сказать, что все будет хорошо, но он никогда не лгал мне, и я тоже не буду. Я не могу успокаивать его в том, о чем ничего не знаю.
 
— Мы разберемся. — Это единственное, что я говорю. И это ближе всего к истине, несмотря на то, что нас ждет.
  
Глава 39
 
Элиас
Я постоянно твержу себе, что это нереально. Повторяю это снова и снова, пока это не заставит меня поверить в это. Но сколько бы раз я ни повторял, меня трясет, когда в голове возникают страшные образы. Одна мысль об этом разбивает меня вдребезги, разрывает на части. Есть вопрос, который грубо бьет в мое сердце.
Я вижу скорую помощь, как только мы подъезжаем к дому, и выпрыгиваю из машины, когда она еще движется. Индиго что-то кричит мне, но я не слышу. Мои ноги летят, когда я преодолеваю расстояние до дома. Мое сердце бьется так, будто может остановиться в любую секунду, и я задыхаюсь. Не от бега, а от вида, представшего передо мной: безжизненное тело моей сестры на каталке, мои родители, шаркающие за парамедиками.
Мама падает на колени, слезы текут по ее лицу, глаза красные. Папа ласкает ее. Когда он понимает, что я стою там, застыв, его глаза смотрят прямо на меня, и я чувствую, что мое сердце разрывается.
Никогда в жизни я не видел, чтобы мой отец плакал, и это разрывает меня на части. Я не могу объяснить, каково это — обнимать отца, когда он сотрясается от рыданий. От этого у меня скручивает живот, и я закрываю рот рукой, чтобы не вырвало.
— Не забирайте ее, — кричит мама одному из мужчин.
Они не слушают, продолжая идти к машине скорой помощи. Мама хватает одного из них за рубашку, рыдая от горя.
— Она моя дочь, — говорит она, плача еще сильнее. Мужчина снова начинает идти.
Звуки, которые она издает, слишком тяжелы для восприятия. Я чувствую слабость и тошноту. Не могу думать. Или видеть. Мое зрение затуманено. Все, что я могу делать, это воспроизводить образы моей сестры, крепко обнимающей меня. Неужели я был слеп, не заметив, что что-то не так? Она не ела слишком мало. Ее отношение к миру изменилось. Я был глуп, думая, что это просто подростковое увлечение. Наверное, что-то было не так.
— Неужели у тебя нет гребаной души? — я слышу крик Индиго и ищу ее. — Пусть они попрощаются, — говорит она сквозь стиснутые зубы, стоя рядом с моей сестрой. Мужчины, наконец, кивают.
Мама и папа идут к ней, но я не могу пошевелиться. Мои ноги прикованы к земле, а глаза — к ее крошечному телу. Она не должна быть там. Она должна вырасти, закончить школу, найти парня, печь пироги с мамой, спать в своей комнате у меня дома.
Что она там делает? Глаза закрыты. Не двигается. Не произносит ни слова. Это не она. Это не моя Оливия. Оливия никогда бы не прошла мимо без объятий. Моя сестра никогда бы не перестала говорить. Неужели она не видит, как сильно она нас обижает? Почему она не просыпается?
— Элиас, — говорит Индиго. Я чувствую теплую руку на своем плече и вздрагиваю, застигнутый врасплох. — Идем. — Я не спрашиваю куда, просто следую за ней, когда она берет меня за руку и ведет к Оливии.
Видя ее так близко, я только подтверждаю свою точку зрения. Это не моя сестра. На ее лице нет улыбки. Никаких признаков того, что когда-то она была счастлива.
Оливия все так же прекрасна, как и прежде, но ее красота кажется пустой.
— Моя малышка, — плачет мама у нее на груди, и пока Индиго не заключает меня в свои объятия, я даже не понимаю, что тоже плачу.
— Что случилось? — спрашиваю я. Мой голос звучит отстраненно. Неузнаваемо.
Мама роется в карманах и протягивает мне четыре белых конверта. На одном написано: «Маме и папе», на другом: «Для Элиаса», на третьем: «Для Индиго», и на последнем, написано ее аккуратным почерком: «Для всего мира».