Чужбина с ангельским ликом (СИ)

Брошь — птичка, как ни странно, осталась впоследствии единственной для меня вещественно выраженной памятью о моей «Мечте», о тех днях, о которых я и веду своё повествование. Тем самым и о Вильте, невольном свидетеле наших свиданий с Рудольфом, происходящих где-то на границе общепринятых норм поведения, или же за этой самой границей…. У заколдованной стены.
Тёмные и светлые воды любви
После того «сеанса насыщенного секса» в его машине и возникшей из-за этого недопустимо длительной задержки, столичные перекупщики всё равно дождались меня. Ждали бы и ещё дольше. Поскольку продавали мои изделия намного дороже, чем покупали у меня. Да ещё и выдавали их за новейшие творческие разработки и эксклюзивные модели своих собственных салонов. Но у них имелся выход на аристократические и прочие высокие уровни, а мне принадлежали лишь запросы и капризы обитательниц ЦЭССЭИ.
Ночью я не спала. И то, что вызывало возмущение, когда он тискал меня в тесной машине, — в собственной постели и уже без него наполняло всеохватной чувственностью, жаждой продолжения и бесконечного повторения уже начатого. Вызревшее, — если не перезревшее, — желание терзало и трепало меня так, что мне стоило большого усилия не вскочить с постели и не помчаться в лесопарк. И не сделала я так лишь потому, что прежде отправилась на смотровую площадку на крыше моей «Мечты». Возле закрытых ворот, с той стороны ограды, его машины я не увидела. Оказаться вновь в той самой роли, когда на всё готовая я неслась по темени к «Зеркальному Лабиринту» и… никого там не обнаружила, я уже не могла. Да и его могло не оказаться там, где он обещал ждать меня. То есть за металлической калиткой, закрываемой на ночь. И пришёл ли он пешком, или же нет, моё воображение вовсе не прельщало меня картиной секса на природе. Я не могла на такое пойти, считая подобную уступку низведением себя до уровня подлинной бродяжки, на всё готовой…
Встав рано утром, я обнаружила, что моя постель выглядит мятым комом. Кое-как одевшись, я поспешила на выход из «Мечты», уповая на чудо, на то, что Рудольф уже там, у заколдованной стены! Понукая прибывшего Вильта, еле разлепляющего глаза от недосыпа, так что он управлял машиной, досматривая сны, я вскоре уже оказалась возле пропускного пункта. Отсюда и выпускали машины из ЦЭССЭИ на лесное шоссе в сторону столицы после необходимой и рутинной проверки. И конечно, чудо вовсе не собиралось наниматься ко мне в услужение. Рудольфа там не оказалось.
После этого я не видела его довольно длительное время, уверенная, что теперь-то он точно заменит меня кем угодно. Моего обмана, будто он мальчишка, над которым потешается вздорная девчонка, не простит. Я и сама не могла понять, хочу ли я продолжения таких вот отношений, в какие он меня втянул? И можно ли ту уступку считать за серьёзные отношения? Я-то могу так думать, а он? Вовсе не обязательно. Он расплатился, как и положено с разовой особой девой и…
Я бродила и спотыкалась на ровном месте днём, роняя и теряя всё, что и держала в руках. А моя постель с комом из спутанных простыней была переполнена не утолёнными желаниями и обрывочными неполноценными снами.
В один из утренних моих выездов в столицу, когда я уже почти смирилась с его исчезновением, он и возник внезапно и неожиданно. Но таковым был его стиль и прежде. Вильт вышел из машины и, проходя мимо также вышедшего из своей машины Рудольфа, был им остановлен. Они о чём-то переговорили, после чего Вильт неспешно направился в пункт пропусков. Что испытала я, трудно описать. Это и страх перед возможным спросом за обман, и радость, и неверие в явленное чудо. Поняв, что должна подойти первой, я вылезла из машины и подошла к нему. Я стояла перед ним как нашкодившая девочка-малолетка, как стояла когда-то перед суровой бабушкой, ожидая взбучки, но поделать с собой ничего не могла. Он выглядел хмурым, не выспавшимся, но вовсе не так, как выглядит мужчина после затратной ночи с женщиной. Мне было это невероятно важно, и тут мне оставалось лишь доверять своей интуиции. Интуиция же нашёптывала: он настолько зациклен на мне, что никому, уж тем более особой деве, невозможно заменить меня.
 
Что касается танцовщицы, то она давно уже разбогатела. Она могла позволить себе иметь, если и не мужа, то постоянного партнёра. Круговерть же из пользователей её услуг являлась прибыльной, а потому и нелёгкой работой, о которой стараются забывать в домашних стенах и в часы досуга. Ни она в Рудольфе, ни он в ней взаимно не нуждались. И даже хуже там всё обстояло, — чёрная и глубокая, как топь, ненависть с её стороны. Абсолютное забвение с его стороны. Полное вытеснение памяти о ней, как о той же вязкой топи, куда он оступился, но откуда вылез.
Стена стала каким-то заколдованным местом наших свиданий, и кто кого подлавливал, я его или он меня, не имело значения. Мы вместе к тому стремились и почему-то не находили выхода из этого странного тупика, бесконечно топчась у этой бесконечно-протяжённой стены. На сей раз мне было необходимо успеть на выставку-продажу, куда мою коллекцию увезли уже заранее Эля и одна из моих сотрудниц в сопровождении охранника, всегда выделяемого для этой цели Инаром Цульфом — нашим соучредителем и властным покровителем из Администрации города.
Над лесом за стеной полыхал ярко-алый, но пока ещё слабо согревающий, утренний свет Ихэ-Олы. Я куталась в лёгкую пелерину, жалея, что не озаботилась более тёплой одеждой. Оглушительное пение птиц, расположившихся от розовеющих макушек деревьев до самых нижних и непроглядно-тёмных пока что ветвей, вовсе не казалось отрадным, как это было в безмятежной моей юности, а раздражающей какофонией, скорее. Будто подчиняясь вложенной в меня программе, я, ощущая озноб от всего сразу, — от нервического волнения, прохлады и недосыпа, ожидала его дальнейших действий. Ни приветствий, ни упрёков, — он деловито распахнул передо мной дверцу своей машины. И я ничуть не возмутилась, а с готовностью влезла туда. Он следом за мной, и дверца захлопнулась.
У меня закружилась голова от его близости и неодолимо-притягательного запаха, накрывшего меня всю целиком, будто я провалилась в согревающее и ласкающее облако. И уже не существовало той подлинной реальности, что осталась за пределами его машины. И разрыва нашего с таким трудом наладившегося взаимопонимания и сближения тоже…
Опять же с ловкостью он пристроил меня на своих коленях, и я уже с охотой подчинилась ему, обхватила его за шею, погружаясь в тот же самый колдовской колодец, который уже не пугал, а манил своей глубиной и на сей раз не обманул, дав желаемое утоление. Я закричала вовсе не от страха или боли, а от переполненности острым счастьем…
И чтобы никто меня не услышал снаружи, я прикусила его плечо. Только плотная ткань рубашки и спасла его от возможного укуса. Но синяк я уж точно ему обеспечила.
— Не надо быть такой кусачей, лягушонок… не сдерживай себя… кричи, никто не услышит… — попросил он беспомощным голосом, а я упивалась своей властью над ним. Упивалась своей распущенностью в столь неподходящем месте, в городе, где меня заставляли быть пресной и бесполой, а я таковой уже не была. Как, впрочем, и сами окружающие меня лицемеры.
После всего я какое-то время лежала в полном отстранении от самого местонахождения, растворяясь в его ласковых прикосновениях, как в струях реки «Синий Рукав» из моего детства. Лишающих меня чувства пола как такового, вымывающих из меня саму женскую суть, преображая в тот самый надводный цветок, у кого нет веса, нет телесности, нет мыслей, а есть лишь тёплый и баюкающий световой поток… Умри я в этот миг, я бы и не заметила того.
— Такое чувство, что мы опять в том фургоне акробатов… — прошептала я.
— В фургоне акробатов? — спросил он, но лишь затем, чтобы не сознаваться в том, что всё отлично понял. — Можно подумать, что твоя жизнь была переполнена путешествиями в таких вот фургонах. И много у тебя было этих похотливых акробатов?
— Один и был. И такая вот странность, у него было твоё лицо.