Чужбина с ангельским ликом (СИ)

— Этого не может и быть! Как она тогда уедет? Когда ты успел взять у неё анализы?
— А тогда, когда все и проходили плановую проверку на наличие или отсутствие патогенных вирусов. Буквально на днях.
— И ничего мне не сказал?
— А чтобы ты изменил? Ты даже не в состоянии просчитать ближайших последствий своих, до чего же и нравственных поступков, а солидарно вместе с Франком укоряешь меня в безнравственности. Я — всеобщий тут охранитель, я — ГОР, а не ты и не доктор Франк.
— Никуда я не поеду. Я так просто сказала. И о какой птичке он сказал? — она обращалась к Ар-Сену, игнорируя Руда-Ольфа, абсолютно не понимая о чём он говорит.
Ар-Сен стоял с тем самым окоченевшим лицом без всякого выражения, которое и являлось у него выражением негативного всплеска чувств.
Уходя, Руд-Ольф сказал: — Вечером чтобы был у меня в холле. Два раза не повторяю. — После чего ушёл.
И Ола, почуяв буквально носом, какой непроглядный провал открылся вдруг, — нет, не перед её ногами, — а перед всем её существом, притащилась вечером к Ар-Сену, как он и велел, надеясь на долгожданное примирение. Вечером на диване в кабинете мешать никто не будет, там можно будет и уснуть на пару часов. Там был убран мягкий и тёплый плед, белый и невесомый как птичье крыло. Посуда всё так же валялась на столе. Никто не убрал.
— Пошли, — сказал Ар-Сен, — оставь это, — и взял её за руку. Они поднялись этажом выше. Вошли в холл настолько красочный и сверкающий всякими штуковинами, что Ола зажмурилась. Она села на огромный диван, положив рядом свой баул, в котором была купленная только что в торговом центре города вкусная снедь. Она посчитала, что потом они пойдут к нему домой. А у него никогда не было еды. Он ничего себе не готовил. Кухня была стерильной как операционная в больнице. Где он ел?
Ар-Сен о чём-то глухо и неразборчиво бубнил Руду-Ольфу. Тот сосредоточился на какой-то собственной мысли, так что казалось, он не слушает собеседника. Ола заворожённым взглядом следила за их странной мимикой, впервые заметив, что они оба сильно похожи друг на друга, и сильно не похожи на тех людей, кто тут обитали. Выточенный профиль и того и другого, светлые магические глаза и правильность самих лиц. В них не было ни избытка чего-то лишнего, ни недостатка чего-то существенного, как и в самих фигурах. Стройных без худобы, сильных без избыточной массы. Что касается высокого роста, такие люди встречаются. Вот и её отец очень высок. Но тяжёл, не совсем складен…
И эта их слегка примороженная мимика, как будто им есть, что скрывать! Как у вечной лицедейки мамы, утомлённой своей же игрой в ту, кем она не являлась.
— Зачем привёл её сюда? Оставил бы у себя, если пришла нужда поговорить именно вот так — живым лицом к лицу живому.
— Ты же сбрасываешь все мои вызовы…
— Да чего ты от меня хочешь, если я всё тебе сказал? Или решил и на меня навесить часть собственной вины? Иди к Франку! — тихо, но свирепо говорил Руд-Ольф. — Попроси по-человечески, он должен понять, что нельзя губить девушку. Он мне отказал, мне! А к твоей мольбе, может, и снизойдёт. Объясни, из какого она семейства… Какой смертельной опасностью всё может обернуться для тебя лично, уж не говоря о ней.
— Я не могу. Если тебе не подчинился, как мне-то воздействовать?
— А он и не входит ни в чьё подчинение. Сделай отчаянное лицо, уткнись носом в его плечо и пусти сопли… Ну как ещё-то? Я не знаю. Он же твой друг, твой сосед, иди к нему. Он спать собирается, может, подобрел перед сном. А то днём лютовал уж очень на меня. Выгнал. И слушать не захотел. У нас с ним, видишь ли, старые счёты…
— Нет. Я не смогу даже переступить порог его отсека.
— Тогда иди туда, где тебя и ждёт перевозчик Харон. Тот, кто и перевезёт её на другой жизненный берег. Ей там отлично будет. Я лично проверял, где и кто.
До Олы плохо доходил смысл их разговора, только то, что они не только на данный момент взаимно неприязненны, а и вообще глубоко не любят друг друга. И вдруг человек перешёл на странную речь, понять которую было уже нельзя. Ар-Сен молчал, глядя в пол. И только теперь пронзило её понимание, которое она не сумела бы оформить словесно. Оно заключалось в том, что, наблюдая их в процессе диалога, она уловила некую их общую странность. И у Ар-Сена, и у другого речь не соответствовала той лепке лица, натуральной мимике что ли, которую и формирует у всякого человека с его младенчества именно разговорная речь. Они говорили на чуждом для себя языке! А какой язык у них родной? Как у пустынных дикарей? Разве похожи они на пустынных дикарей, а тем более на мутантов? И акцент, акцент. Его, вроде, и нет, а он есть. Звучание другое, не такое, как у всех. Что же другие не замечают никаких странностей? Были ли они оба красивы? Ар-Сен был любимым, а другой чуждый, и красивым не казался при несомненном наличии неординарной красоты.
 
Руд-Ольф вдруг стукнул кулаком по столу, оставаясь внешне спокойным. Ар-Сен пошатнулся, даже в сидячем положении, — Что ты творишь? Мы тут не одни! Это не я, а ты слетел со своей орбиты…
— Теперь всё равно, — Руд-Ольф опять заговорил понятно. — Я могу оказать воздействие на её память и без Франка.
— Только попробуй. Я абсолютно тебе не доверяю. И ты знаешь, что такое воздействие преступно.
— Теперь уж я не стану этого делать, даже если ты попросишь. Все последствия в твоей зоне ответственности.
Ола вздрогнула, встала и подошла к витринам — стеллажам, стала рассматривать камни. Они были удивительно прекрасны, невероятны, так что не казались природными творениями. Руд-Ольф был коллекционер. Это она понимала. У них в аристократическом городке было много коллекционеров всякой диковинной всячины. Рассмотреть она ничего не успела. Ар-Сен взял её за руку, потянул к себе. Мягко и словно бы виновато погладил её по волосам.
Ола отстранилась. Она не любила, когда трогали её волосы. С детства не любила, поскольку мама очень больно их драла, не доверяя няне причёску дочери. Няня волосы не столько расчёсывала, сколько гладила поверху. Мама ругалась за сваленные пряди и драла их настолько грубо, что выдёргивала часть волос с корнем. Маленькая девочка втихомолку плакала, а отец, если находился рядом, — а был он дома редко, всегда почти отсутствовал, — то говорил: «Вот что значит нет подлинного чувства любви! Ты волосы-то ей все вырвешь, ведьма ледяная! Волосы же самая чувствительная часть человека! Они с душой напрямую связаны».
В человеке всё душою прошито, отвечала она сейчас тому отцу, что возник из прошлого. Тогда он казался ей таким красивым, любимым, нужным. Как Ар-Сен. Отца всегда не хватало её душе. Как Ар-Сена не хватает её телу. Душа же Ар-Сена всегда жила в ней.
Она решила, что он хочет погулять перед сном, — Потом мы пойдём к тебе?
— Нет, — и вывел её в лесопарк.
— Один раз я видела, как один молодой человек из нашего посёлка сошёл с ума. Он вдруг заговорил точно так же страшно и непонятно, как твой коллега. Руд-Ольф душевно больной?
— Скорее, душевнобольной это я, — ответил Ар-Сен. Его глаза блестели как-то подозрительно. — У меня мать была с битой генетикой.
— Мутантом?
— Да, с наследственными мутациями. Её привезли из… То есть, она всё детство провела не совсем в благоприятном для формирования ребёнка месте. А выросла в фантастически красивую девушку. Чем и пленила моего отца. Настолько, что он после её ранней смерти так и остался одиноким на всю последующую жизнь.
— Она родилась в пустынях?
— Вроде того.
— Ты откровенен. Прежде не был.
— Я всегда был откровенен с тобой. Больше, чем мне было позволено.
— Кем позволено? Разве ты чей-то слуга и у тебя есть суровый хозяин?
— Вроде того. Только мой хозяин не человек, а система правил, даже законов. И я их нарушитель.
— Точно ты душевнобольной. И ты и тот Руд. И я заодно с тобою заразилась такой вот душевной болезнью, что ничего не понимаю, и почва под моими ногами дрожит как трясина…
— Тебе нехорошо? — он остановился и обнял её, после чего взял на руки с удивительной лёгкостью. Злясь на него, Ола вывернулась и спрыгнула, едва не упав на влажную траву. На данный момент ей вовсе не хотелось нежностей, хотелось его шпынять и ругаться. Её взбесил наглый и надменный Руд, то, как он вёл себя с Ар-Сеном, не уважая его. Значит, и её. Хотя, за что бы он мог уважать её, если они никогда не общались прежде.