Внучка жрицы Матери Воды (СИ)
Умозаключение бабушки унижало в моих глазах тот союз, который и породил на свет моего брата и меня. Ведь мама рассказывала мне в редкие вечера нашего родного общения, когда непогода шумела за стенами нашего бедного к тому времени жилища, а папы в живых уже не было, что любовь, волшебная и яркая свалилась на неё настолько внезапно, что сразу же лишила её разума и устойчивости, но одарила счастьем взаимности. Моя добрая бабушка обладала несколько приземлённой натурой и не имела склонности к приукрашиванию действительности. Зачем же, спрашивала я, ваша богатая семья взяла маму к себе в дом? Бабушка отвечала с той же грубой прямолинейностью, что папе-несчастному вдовцу, но здоровому и нестарому мужчине была необходима невинная и пригожая девушка для наполнения жизни вполне понятной приятностью, а также и ради появления детей. Раз уж он не был обделён силой здорового мужчины, не будучи стариком. А богатства и влияния их роду и так хватало. Не подсуетись Тон-Ат, подсуетился бы кто-нибудь ещё. Стать женой Виснэя Роэла мечтала даже Айра — дочь влиятельного друга дедушки Ниадора. Та самая Айра, что потом стала женой Ал-Физа и страдала от его жестокосердия всю жизнь. Пока хромоногий Реги-Сэнт, отец Айры, раздумывал, а не появится ли лучший выбор для его младшей дочери, папа успел увидеть мою маму и выбрать её для себя. Когда-то у Айры имелась и старшая сестра, но она сбежала с бродячим акробатом и скрылась в глубинах континента от гнева влиятельного отца. Возможно, что беглянка надеялась потом на его прощение, но прощения так и не последовало уже никогда.
Побег девушки-аристократки с нищим акробатом — история поразила моё полудетское воображение, и я долго выспрашивала у бабушки, как же он выглядел, если она решилась на такой поступок?
— Да как? Глазастым, если углядел, да рукастым, раз ухватил так, что уже не вырвалась. Любовь была горячей, да короткой. А дальнейшая жизнь в холодном тряском доме на колёсах, полная невзгод и побоев, уже не отменяема. А ты знай, как глупо девушке предаваться мечтаниям в горячечном бреду любовного недуга. Сам недуг проходит быстро, а осложнения остаются на всю жизнь!
— Разве сама ты не любила дедушку Ниадора?
— Моё чувство было взвешено и разумно, а вовсе не безумным влечением, всегда приводящим к будущим несчастьям. Я всегда обладала мыслящей головой, а не кукольной болванкой, украшенной лепестками губ и очаровательными глазёнками, что доверчиво таращатся на любого, кто первым хватает её или покупает за немалые деньги. Последнее не самое и худшее, если будущий хозяин ценит своё добро и бережёт то, что купил. А бесплатное или уворованное добро точно уж никто не ценит.
Я была возмущена бабушкиным житейским цинизмом, — Девушка не кукла! Человека нельзя покупать и продавать! За это Надмирный Свет накажет будущими несчастьями.
— Не всякому мужчине удаётся стать человеком, а уж женщине и подавно! Женщина унижена уже самой природой. Ей очень трудно подняться над установками грубой жизни, трудно развить свой ум и реализовать таланты своей души. Поскольку она всегда пребывает в телесной неполноценности в сравнении с мужчиной. А уж как роды, да и последующие труды и тяготы исковеркают её физически, о каком ещё восхождении духа ей мечтать? Она, даже будучи одарённой природными задатками, реально тупеет, полностью порабощённая бытом, мужем и страхом за жизнь и здоровье детей.
— Выходит, ты тоже отупела, бабушка? Ведь ты теперь в трудах, тяготах и в тисках жуткого быта.
— Конечно! — легко согласилась бабушка. — Просто мне дано много талантов от рождения, да и замужество моё было сказочно-счастливым. Я же простолюдинка, а вышла за аристократа. Вот к чему тебе надо стремиться! И тебе оно будет легче, поскольку ты уже аристократка по рождению. Найдём тебе какого-нибудь нестарого вдовца, которому не так важно богатство рода невесты. Молодые же аристократы обычно ищут тех невест, чей род влиятелен, чтобы впоследствии укрепить свою собственную имущественную независимость, и тебе от них ничего не светит. Кроме приглашения к распутству, конечно. А уж крепенький и состоявшийся мужчинка, — не обязательно и аристократ, кстати, сойдёт и торговый, и прочий чиновный, но вызревший фрукт, — будет твоей подлинной, не сказочной, а житейской удачей…
— Замолчи! — потребовала я. — Ты реально отупела в борьбе за выживание. Слушать тебя не могу! А ведь я помню, что с мамой ты вела совсем другие разговоры. Ты не была тогда настолько выдохшейся.
— Ой, чую я, Нэя, не сумею я тебя уберечь от самовольства и самонадеянности!
По мере взросления мне всё труднее было с бабушкой. И ничуть не хотелось открывать ей свой внутренний мир. Я не стала говорить ей о том, что часто думаю о своём отце. Что он стал сниться мне. Просыпаясь, я сразу же теряла смысл его речей. Прерываясь, сон всё утаскивал за собою, как океаническая волна выброшенное вдруг на берег сокровище, превращая его в бессмыслицу. Что именно блеснуло, настолько потрясло? Что именно он хотел донести до меня?
Даже не обладая впечатляющим богатством в сравнении со многими аристократами, живущими на целом континенте, мой отец был уникальным человеком. И не только из-за того, что именно ему принадлежал реликтовый лес, не желающий воспроизводиться больше нигде, а по целому ряду причин. Плохо помня его, я всё равно ощущаю даже теперь его необычность, его непохожесть ни на кого и, наверное, так считает всякая дочь, если она любит или любила своего отца.
Сиреневые дали уходили к далёким зыбко-перламутровым холмам, почти зримо струилась атмосфера вокруг, — её хотелось буквально пить, так она была насыщена и чиста, и яркие бабочки, не отличимые от цветов, если замирали неподвижно, мерцали в трепетном полёте, как искры рассыпавшейся после недавнего дождя радуги. Сиреневые кроны издавали переливчатое пение, а поскольку птицы скрывались в густой листве, в детстве мне казалось, что поют деревья, — они одушевлённые! Только вспоминая то место, я могу воспроизвести в себе лицо отца. Проявляясь в памяти, оно лучится от любви и радости.
Впоследствии Ифиса — подруга Гелии говорила мне, что мой отец вовсе не был красавцем. Ей довелось видеть его в своей юности, когда она жила в усадьбе Ал-Физа — нашего ближайшего соседа. По её описанию отец, хорошо сложенный, не обладал при этом внешней заметностью, худощавый и абсолютно седой, несмотря на довольно молодой возраст. Хороши были его глаза — умные, глубокие и говорящие всякому, что перед ним очень добрый и неординарный человек. Не говоря прямым текстом, что на её вкус он был так себе, Ифиса ясно давала это понять, подробно описывая его облик, будто только вчера его и видела. Насколько я понимаю, это трудно сделать даже в отношении близкого когда-то человека, если не сохранилось его изображений на том или ином носителе. А уж вспомнить детально постороннего человека, спустя годы, и подавно. Но Ифисе лишь бы о чём поговорить, нашлась бы тема. Она обладала способностью по всякому поводу на ходу сочинять целое художественное произведение, возникни только внимательный слушатель. Эта женщина, что называется, из породы «певчих птиц», — но не зычно крикливая и пустая трещотка, а лёгкая и голосистая, поющая ради самого пения, — умела везде и всюду находить себе крошки отрадных моментов.
Для бабушки тема её сына — моего отца с момента его гибели стала табуированной. Она пресекала всякие попытки касаться прошедших лет, когда папа был жив и здоров, а сама она — блистательная аристократка — счастливая жена и мать и, наконец, бабушка любимых внуков. Я не осуждаю её теперь, понимая, что так ей легче жилось настоящим. Мне же хотелось иметь в своём воображении живой, так сказать, объёмный облик своего отца. Тех подробностей о нём, которые он проявлял в общении с другими, — не настолько мне был важен его рост и форма носа. Ифиса же в определение его характера не углублялась, поскольку отец никогда не удостаивал её личным общением, из-за чего, как я полагаю, внушал ей что-то близкое к неприязни. Ведь в те времена проникающая радиация её редчайшей красоты поражала всякого, кому не посчастливилось в отличие от Ал-Физа присвоить себе такое вот чудо, рождённое Паралеей. Тут уж Ифиса не знала удержу в самовосхвалении, компенсируя этим свой последующий провал в простонародные низины, куда и выбросил её пресытившийся Ал-Физ. В дни же её ослепительного сияния на всю округу мой отец, по-видимому, ею не восхищался, как прочие. За что она не простила его даже спустя годы и годы, хотя легко простила своего неверного и жестокого Ал-Физа. Она открыто гордилась, что время от времени он приближал её к себе для интимной надобности и после разрыва. Их души и тела в этом смысле совместно несли в себе до сих пор актуальную, так и не остывшую окончательно, прежнюю страсть.