Няня для телохранителя (СИ)

Кажется, именно это я в итоге выдыхаю вместо ответа.
И меня подхватывают на руки и несут, пока я пытаюсь сообразить, как агрессор оказался на моём этаже, да ещё и раньше меня, если должен страстно целовать Машку. И где подруга?
— Земляничка, у тебя температура. Ты почему ничего мне не сказала? — звучит как-то тревожно голос Сорокиной, а её прохладные пальцы скользят по моему лицу. — Я сейчас вызову врача.
— Только посмей, — стараюсь угрожать как можно убедительнее, несмотря на отсутствие сил даже просто открыть глаза.
И снова меня тянет в пучину пожара собственного тела. Самовозгорание оказывается вполне себе реальный факт, а не сказочный миф религии.
Уже другие руки скользят по моему лицу и плечам, кажется, раздевая меня. И я не против, так как точно знаю, кому они принадлежат. Яровой просто отлично подходит на роль самого сексуального пожарника для моего изнывающего тела. Хочу чувствовать в себе его большой ананас, вес тела поверх моего и жар мужского дыхания на моём голом теле, а ещё тот полустон-полухрип в шею прямо под моим ухом, когда он кончает. Я от него снова завожусь как ненормальная.
Между ног сводит судорогой от желания, я вся мокрая, потная, из последних сил тяну почему-то упирающееся тело Панталоновича к себе.
А потом вспоминаю. Машка. Ему теперь нравится Машка.
Опускаю руки, что тут же безвольно падают вдоль моего тела. Сознание снова меркнет, чему я в принципе рада. Подтягиваю одну руку на живот и, повернувшись на правый бок, сжимаюсь в комочек.
Больше никаких Ванилек и крышесносных оргазмов в моей жизни не будет. Только я и мой малыш.
*** 
Я умерла и теперь в аду?
Тело ноет, как после пробежки на пару километров, во рту сухо, голова тяжёлая и никак не желает отрываться от подушки, в принципе, как и веки, прилипшие намертво ресницами к щекам.
Моя дезориентация, к огромной радости, мозга проходит достаточно быстро, что позволяет вспомнить, что я дома в своей постели. Остаётся понять, сколько времени я тут валяюсь и как я, с детства редко болеющая, оказалась в роле кисейной барышни.
Кое-как присела в кровати, понимая, что на мне другая одежда-домашние штаны и старая, с дырочками по швам, но сильно любимая футболка с «Чип и Дейл». А ещё болит ягодица, как после укола.
Помню гематолога и Ярового у клиники, потом бывший нарисовался с претензиями, за что получил по морде от Захара. Машку помню, летящую с моей скалкой против Райданова, но прилетело всё тому же Яровому, а потом их обмен вербальными знаками, и мне совсем поплохело в лифте, откуда я вывалилась в объятия моего работодателя. Что-то его стало очень много в моей жизни!
А вот дальше сплошной белесый туман с обрывками непонятных образов. Придётся всё-таки совершить разведку для разбора происходящего.
Голова уже так сильно не болела, да и тошнить перестало, так что, придерживаясь за мебель и стены, поползла на выход из нашей с Машкой спальни.
Как сапёр на задании, приоткрыла дверь и, заинтригованная тишиной, вышла из-за угла гостиной.
— Вот и принцесса наша очнулась! — звонко, пугая мои и так пуганые нервы, огласила моё прибытие Соня.
Подруги сидели на диване с видом палачей, а напротив, едва помещаясь в кресле, был Яровой. Напряжённый и как будто смущённый, но второе, скорее, кажется, так как где Панталонович и где смущение, явно на разных планетах параллельных вселенных.
— Ой, Мармеладик, и ты здесь? — непроизвольно удивляюсь, но в ответ привычное подёргивание брови на милое прозвище.
Сладкой и вкусной Соня, наверное, была только в пору младенчества, и то мы с Машей сомневаемся в этом факте.
— Здесь. Вот пытаюсь узнать у твоего непосредственного работодателя, как ты у него до такой жизни докатилась.
— И как? Узнала? — интересуюсь, а сама бочком подбираюсь поближе к столику с графином воды.
— Нет. Молчит.
Просто хмыкаю, не удивляясь этому факту.
— Это твоё фырчанье полудохлика что именно означает? — серчает Соня, сверкая своими серыми глазами.
— Так, Мармеладова, выключи, пожалуйста, режим внучки главного прокурора нашего города, — торможу на подходе буйство подруги, а то потом мы её всем скопом не заткнём. — Здесь все невиновные, амнистии не требуется.
 
Наливаю дрожащей, как у алкоголика, рукой воды из графина и жадно припадаю губами к стакану. Пью и чувствую жалящий щеку взгляд. Яровой.
Скашиваю глаза в его сторону, чтобы только лишний раз убедиться в своей правоте. Смотрит и ещё как смотрит- то ли убивать собирается, то ли в свою спальню на «пожизненное» спрятать. Сразу не разберёшься.
— Кто такой смелый вызвал врача и продырявил мою задницу? — утолив жажду, перешла к главному — восстановлению потерянных событий и раздаче пенделей подругам.
Обе синхронно ткнули указательными пальцами в Ярового. Опаньки!
— Захар Пантелеймонович, объяснения, пожалуйста.
И это я, кажется, зря. Ибо только плеснула масло в уже тлеющие угли будущего пожара.
— Вероника, ты лучше не начинай.
— О! Снова угрозы!
— Да, а если и дальше в таком тоне разговор продолжишь, то домой поедешь связанная и на заднем сиденье моей тачки. Доходчиво поясняю?
А теперь и я злая, так как нехрен орать на меня больную и несчастную.
— Панталонович, я не поняла, тебе девочки тут на яйца наступили и их же в задницу засунули, что ты орёшь как раненый носорог и бивнями трясешь?!
Краем сознания слышу пугливое Машкино «ой», но я сейчас нахожусь в той стадии агрессии, что хочется только бить и убивать.
— Ну, всё, Земляникина, выпросила, — подрывается с кресла Яровой, что-то по старинке хоть и тяжёлое, но отлетает к окну как нечто невесомое.
Не успеваю сообразить, что к чему, как меня уже самым варварским способом водрузили на плечо и сразу потащили в спальню. Подруги тоже вскочили с дивана, и теперь хвостиком шагают за нами.
— Захар, совсем рехнулся? Девочки, — верещу я, брыкаясь как бешеная лошадь.
— Молодой человек, вы полегче, — уверенно начинает диалог Соня.
А Сорокина подозрительно молчит. Предательница. Втюрилась в этого …
Додумать не успеваю, меня скинули с плеча на кровать.
— Ники, тебе ровно пять минут, чтобы собрать все свои вещи. Ты переезжаешь.
— Куда это? — блею я, теряя весь запал от железобетонной уверенности в мужском голосе.
— Ко мне.
Распахиваю глаза и рот тоже, но звука нет. Онемение последней стадии.
— Время пошло, — убийственно добавляет Яровой и выходит из спальни, выталкивая перед собой моих подруг. — На выход, барышни. Кто-то так желал меня услышать.
Дверь за ними закрывается, что мне слышно только мужское бормотание и короткие возгласы девчонок. Это беспредел! Я никуда не поеду! Сейчас Мармеладик всё популярно и на пальцах растолкует этому лесному чудищу.
Вольготно расположилась на кровати, упираясь в её мягкую спинку, и принялась ждать. Недолго, кстати, действительно не больше пяти минут.
Дверь резко открывается, являя мне спокойного Захара, но это только игра. В реале мужик в бешенстве, а самое грустное — я пока не поняла причину этого помешательства.
— Значит так? — намекая на моё бездействие, тихо цедит Захар.
— Ага. Я никуда не поеду. Тебе по слогам сказать, а то с французским у меня беда.
— Перетопчусь.
— Отлично! Тогда куда ты дел моих девчонок?
— Мы в гостиной, — доносится спокойный голос Сони.
— О, всё, Захарка, досвидос! Провожать не буду, дорогу сам найдёшь, — злюсь и ненавижу себя одновременно.
Ненавижу за слабость перед этим человеком. Ведь только представляю, как он уходит, и уже в сердце что-то громко лопается. Жесть!
— Ну, Ванилька, сама приняла решение. Хотя я поддерживаю. Зачем тебе лишнее, а всё необходимое ты у меня и так получишь, — подходя ко мне, уверенно провозглашает Яровой.
— Захар, ты, кажется, направление попутал.
— Нет, это ты, стервочка, мне все мозги запутала. Надоело. Всё, — и решительно протягивает ко мне загребущие конечности.