Я выбираю Элис
— Я же говорил. Надо было меня послушать. Я же говорил, что она тебя достанет, — повторял Джек, пока Кевин не зашипел на него:
— Заткнись, чувак, пошли.
Когда я взобралась на холм и вышла на дорожку, ведущую к нашему дому, у меня раскалывалась голова. Все тело ныло от боли. Меня трясло как ненормальную, намного сильнее, чем в тот раз, когда Линда кинула в меня камень и поранила мне скальп, хотя тогда крови было гораздо больше. Мама домой еще не вернулась, папа был в полуподвале, а Макгрегор где-то гулял. Я зашла в ванную, чтобы умыться; по крайней мере, именно это я собиралась сделать, но посмотрела на себя в зеркало и пришла в полный восторг. Потрясающе, насколько чудовищно выглядела моя физиономия, вся в крови и грязи.
Немного полюбовавшись на себя в зеркало, я, вся такая звезда сцены, решила, что кто-то ведь должен меня увидеть до того, как я все это смою. Было интересно, как отреагируют мама и папа. Учинят самосуд? Отправятся в отделение Канадской королевской конной полиции и потребуют голову Линды на блюде? Или погрузятся в автомобиль с ружьями наготове и Макгрегором, прикрывающим тыл большой рыболовной сетью, и схватят Линду, чтобы отомстить ей за причиненное нашему клану зло? А может, мы все наденем боевые цвета нашей банды, запрыгнем в машину с низкой посадкой и поедем мочить эту суку, которая осмелилась связаться с нашей группировкой? Все эти сценарии настолько улучшили мне настроение, что я почти перестала замечать, как болит лицо, да и вся голова.
Я восседала на унитазе, придумывая варианты возмездия, когда услышала, как в дом входит мама, зовет снизу папу и здоровается с Макгрегором. Настал момент для моего торжественного выхода.
Я подождала, пока не убедилась, что все на кухне. Выдержала паузу, чтобы, прежде чем войти, напустить на себя нужный вид. Я старалась принять позу, соответствующую чему-то среднему между образами крутого и непобедимого Билли Джека [36] и уродливо-привлекательного Человека-слона [37].Убедившись, что немного пошатываюсь и что взгляд у меня блуждает (чтобы показать, в каком я шоке), я вошла в кухню.
Я испытала удовлетворение, когда их разговор разом прекратился. Может, они особо в тот момент и не разговаривали, но если бы и разговаривали, то, уверена, замолчали бы. Отец посмотрел на меня и с неподдельным чувством в голосе произнес:
— Господи Иисусе.
Мама повела себя менее оригинально: она тут же заплакала. Это был какой-то странный плач. Тихие, приглушенные всхлипывания, ни к кому конкретно не обращенные. Она закрыла глаза руками, совсем как маленький ребенок, который плачет навзрыд и несчастен, как может быть несчастен только ребенок. Это было просто ужасно. Совсем не то, на что я рассчитывала. У мамы был такой вид, будто кто-то сделал ей по-настоящему больно. Хуже того, когда я повнимательнее взглянула на Макгрегора, тот тоже плакал. Этого уж я совсем не хотела. Он был маленьким, зареванным и расстроенным.
О господи. Это была плохая идея. А я-то думала, будет прикольно.
Я стояла, как идиотка, пока не подошел папа и не сказал:
— Пойдем, тебе надо умыться.
Мы вышли из кухни, где по-прежнему плакали мама и Макгрегор. Папа почти ничего не говорил. Он усадил меня на унитаз, намочил полотенце и стал стирать с моего лица кровь. Ни разу в жизни мне не было так грустно. Папа выглядел невероятно подавленным. Он просто не знал, что сказать.
Под коркой запекшейся крови у меня скрывалась распухшая, рассеченная губа и заплывший, начинавший чернеть глаз, а нос вздулся. Я не могла отделаться от мысли о том сериале, который снова крутили по телевизору, о «Дюках из Хаззарда», где Дейзи Дюк подралась с очередной малышкой с Юга в обрезанных под шорты джинсах. Старушка Дейзи отделалась царапинкой на щеке, выглядевшей практически как родинка. Я же намного реальнее. Выгляжу как монстр.
Не думаю, что папа оценил по достоинству подлинность моих ран, но мне они даже нравились, так как обычно большинство моих проблем — у меня в голове. Хотя я понимаю, каково родителю смотреть на разбитую физиономию своего ребенка. Вряд ли я могла рассчитывать, что мама с папой сумеют понять испытываемое мной удовлетворение.
После того как папа смыл с моего лица всю эту мерзость, мы вернулись на кухню, где мама готовила ужин. Макгрегор сидел за столом. Мама попыталась завести разговор о моей физиономии.
— Элис, — начала она.
— Не хочу об этом говорить.
— Нам надо об этом поговорить.
Знаю, это было жестоко, но я все-таки сказала:
— Не ты ли меня сегодня уволила?
Папа удивленно посмотрел на маму.
— Я не… — Лицо ее сморщилось.
— Просто оставьте меня в покое. Ничего тут не поделаешь. Вы сделаете только хуже.
Я готова была продолжать в том же духе, потому что неожиданно пришла в бешенство от мамы, папы и всего этого дурацкого городишки. И тут увидела лицо Макгрегора.
— Не берите в голову, — произнесла я. — Поговорим об этом завтра. А сейчас мне хочется спать.
Весь оставшийся вечер и ночью я из комнаты не выходила. Заглянув ко мне, мама поставила под дверь тарелку со своим вариантом вкусной домашней пищи: цельнозерновые макароны с каким-то заменителем сыра.
Во сне я думала о драке и о чувстве, которое испытываешь, когда тебя бьют. Еще я думала о том, как демонстрирую свою непонятость, и предвкушала, как продолжу демонстрировать ее уже за пределами своей семьи.
Это потребует существенных изменений в списке жизненных целей. Если взять, к примеру, цель № 2 «Расширить круг общения людьми, не являющимися членами семьи», то спрашивается, можно ли считать расширением контактов контакты кулаков Линды с моей физиономией? Что касается цели № 7, то на создание нового образа это определенно тянет. К сожалению, опять по большей части печального.
ВСЕ ОТЛИЧНО,СПАСИБО
27 августа
Утром мама и папа спросили, хочу ли я сегодня пойти на консультацию. Сказали, что поймут, если не хочу. Нервничали.
— Позвольте мне самой с этим разобраться, — отвечала я своим самым героическим, хотя и слабым голосом.
Мое лицо выглядит по-настоящему ужасно. Распухшее, синее, заплывшее; прежде всего — очень бледное, и мои короткие волосы отлично оттеняют боевые раны. По пути в «Клуб для подростков» я замечала, как водители проезжавших мимо автомобилей при виде моей физиономии удивленно в меня всматриваются.
Я представила себе, как они думают, что я избитый домашними ребенок или чья-то поколоченная подружка, или что-то в этом роде. Воздух следовало бы наполнить звуками волынок.
Я не преминула пройтись мимо кафе «Северная звезда», чтобы все сплетники, пьющие там свой утренний кофе, могли хорошенько меня рассмотреть. Для появления на улице Линды, Кевина или Джека было еще слишком рано, поэтому я решила — мне ничто не угрожает. Вот бы занятия в школе уже начались — я бы могла устроить свое торжественное шествие и там. Несмотря на то что во время избиения я не продемонстрировала таких достойных восхищения качеств, как героизм, мужество и так далее, сама мысль о совершившемся насилии служила приманкой для «подростков, у которых переходный возраст», ожидавших своей очереди погуглить в кабинете Боба. Людей интересовали мои раны. Некоторые из девушек выдали себя, показав, что на самом деле знают о моем существовании. Несколько неправильно понимаемых и сверхчувствительных девушек попытались выразить озабоченность, и я представала перед ними жалким немым созданием, рассчитывая вызвать побольше сочувствия. Вайолет-Жертва, готовая безостановочно говорить с любым, кто станет ее слушать, но, как правило, не со мной, подошла и со знающим видом кивнула, как будто только что подтвердились некие ее подозрения.
— Люди — животные, — сообщила она, как будто это разоблачение могло стать для меня большой неожиданностью. — Они вечно преследуют таких чувствительных личностей, как мы, — продолжила Вайолет. Потом спросила, не хочу ли я вместе с ней организовать кружок акварельной живописи. Я помотала головой: