Цикл аномалии (ЛП)

— Ну, я и не думала, что ты на самом деле собираешься…!
— Это ужасно больно!
Свист.
Мы услышали шипение открывающейся двери позади нас, и мы обе замолкли.
Фрэнк, произнесла губами Воробья, глаза широко раскрылись над распухшим носом.
Она схватила меня за рукав и чуть не вырвала мою руку из сустава, когда потащила нас по коридору. Следующие несколько поворотов мы сделали молча. Я была слишком занята, пытаясь не отставать, чтобы думать о том, куда мы могли пойти. Но когда Воробей потянула меня мимо нашего общежития — в ту часть Учреждения, где я не должна была находиться, — я начала нервничать.
— Мы не можем просто подождать в комнате?
— Я никогда не бываю в общежитии днем. У Фрэнка возникнут подозрения, — коротко сказала Воробей. — Есть только одно место, куда мы можем пойти — еще одно место, которое имеет смысл.
Мы прошли еще несколько дверей, прежде чем Воробей рывком остановила меня. Ее рука замерла рядом с ручкой, ее большой палец был протянут к сканеру отпечатков.
— Не… ничего не говори, ладно? Просто молчи о том, что здесь.
Я не понимала ее колебаний. На табличке над дверью было написано «кладовая». Что я могла там увидеть? Ее коллекцию швабр?
— Я ничего не скажу.
— Обещаешь?
— Конечно.
Воробей хмурилась, глядя на меня, затем ее хмурый взгляд превратился в гримасу, когда выражение лица задело ее нос.
— Тебе не нужно было причинять мне боль, — буркнула она.
Что-то мелькнуло в ее глазах, какая-то глубина эмоций, которую я не ожидала от Нормала. Я поняла, что сожалела о том, что причинила ей боль. Я не понимала, как еще я могла бы отобрать у нее управление дроном, но мне было жаль, что я не смогла придумать что-нибудь.
Прежде чем я успела извиниться, она отвернулась.
— Ты обещала, — напомнила она мне, открывая дверь.
Я обещала. Но, может, если бы я точно знала, что увижу внутри кладовой, я бы не согласилась так легко.
Панель солнечных лучей освещала комнату. Было тесно. Ряды полок тянулись от передней части шкафа к задней. Это были металлические промышленные полки. Такие полки предназначались для тяжелого оборудования и ведер с чистящими химикатами. Но я не видела ничего подобного. Я не видела ни одной швабры. Если не считать нескольких пластиковых бутылок, нескольких стопок бумаги и горсти грязных щеток, полки были совершенно пустыми.
Странно было видеть их всех такими пустыми. Это вызвало у меня зуд — как когда я выходила за пределы Логова и видела, как наш пикап присел под кустами, потускнев под слоем утренней дымки. Когда я видела что-то пустое, это казалось неправильным. Я чувствовала, что должна была сделать что-то, чтобы заполнить пустоту.
И вот откуда я узнала, что провела слишком много времени с Уолтером: я превратилась из девушки, которая ничем не была довольна, в крысу, которая видела потенциал даже в самой ржавой куче хлама.
— Это твоя комната для рисования? — сказала я, следуя за Воробьем к задней стенке шкафа.
Сзади было светлее. Кто-то установил на полках несколько прожекторов. Провода шли от розеток по обеим сторонам стены и собирались наверху полок в клубок. Свет был настолько концентрированный, что я слышала низкое гудение солнечной энергии, пульсирующей внутри лампочек.
Воробей замерла на краю света. Она повернулась ко мне лицом, и в ее голосе звучало предостережение, когда она прорычала:
— Ты обещала.
— Да. Пару раз, — прорычала я в ответ.
Я теряла терпение. Это как когда Аша порезала мне руку разбитой бутылкой, а Уолтер плохо зашил ее — и я должна была держать ее перевязанной пару дней, но примерно через восемь часов я захотела все увидеть. Я хотела посмотреть, насколько плохими были швы. Я хотела спланировать уродливый неровный шрам.
Я просто хотела покончить с этим.
Это я чувствовала сейчас: я не знала, о чем так беспокоилась Воробей, но если мне придется ждать еще немного, чтобы узнать, это просто убьет меня.
И, наконец, она ушла с моего пути.
— Серьезно? — я усмехнулась, когда увидела, что лежало в глубине шкафа. — И все?
 
Воробей была хорошим художником, я бы даже сказала, что очень хорошим. Первая картина, которую я видела, была восходом солнца, венчающим вершину пруда. Прохладный утренний свет скользил по почерневшим водам, превращал поникшие листья ив в усики из чистого золота. Тени тянулись от травы, и каждое лезвие скользило по влажной земле с задумчивой точностью.
Это было настолько реалистично, что ушла секунда, чтобы я поняла, что это была картина, а не фотография с дрона.
Но это была просто картина.
— Что, черт возьми, тебя так волновало? — буркнула я, осматривая стены.
На каждую поверхность были наклеены картины: восходы и закаты, люди, животные, случайный огонь — все они были так хорошо сделаны, что были практически неотличимы от настоящих. Но они все еще были просто… картинами.
— Я не понимаю. Я не…
Слова утихли, мое горло сдавило. Я не могла выдавить их из себя после шока от того, что нашла в дальнем углу комнаты — там, где свет сиял ярче всего. Он был таким ярким, что даже тени не было. Никаких препятствий. И сомнений. Я прошла мимо картин природы, мое дыхание перехватило от недоверия, и я смотрела в очень знакомые мутные карие глаза…
Глаза, принадлежащие лицу, покрытому темными веснушками…
Мои глаза.
Мое лицо.
Я.
— Что, черт возьми?
Слова шипели сквозь трещину в моем горле, пока я изо всех сил пыталась все это осознать. Здесь была сотня моих фотографий. Их было так много, что Воробей прикрепила их друг к другу.
На последней фотографии я сидела в столовой. Мой взгляд был пустым, и моя рука была поднята к затылку. Мои брови были синхронизированы — удивление, смешанное с замешательством, — и мои губы были приоткрыты в возмущении.
Я узнала этот момент. Это случилось после того, как Фрэнк накачал меня веществами и отправил во сне в общежитие. Это был именно тот момент, когда Воробей заорала на меня, чтобы я не трогала порез на затылке. Вот так, должно быть, выглядело мое лицо. Мой шок и мое замешательство, нарисованные реалистичными линиями на листе переработанной бумаги.
Это ощущалось… неправильным.
Мне было неловко, что Воробей увидела меня такой, что она меня так ясно увидела. Каждая отдельная веснушка идеально лежала на своем месте. Шрам, который проходил через мою бровь, который я получила, когда я ударилась лицом об полки супермаркетов, тянулся через мою кожу. Она зарисовала все мои шрамы: один на руке, другой на ладони. Они были настолько точны в своей форме и цвете, что я почти ощущала обстоятельства каждой раны.
Я вздрогнула, когда зазубренное стекло разбитой бутылки из-под виски резало мою кожу, я содрогнулась при воспоминании о зубах Аши, когда они порвали паутину плоти между моим указательным и большим пальцем.
Чувства одновременно были яркими и тревожными, и я сорвала картинку. Я оторвала ее от стены и бросила за себя.
Но были и другие.
Были картины, на которых я сражалась в симуляциях ZOOT. Картины румянца, окрашивающего мое лицо. Картины, на которых я спала — много-много таких. Я видела мир снов, отраженный в морщинах моих бровей и изгибе губ. Я слышала беспокойные ужасы, ползающие между моими ушами.
И Воробей была там, наблюдала, как я спала.
Записывала мои страхи.
Рисовала меня в тюрьме моих кошмаров.