Капкан для «Барбароссы» (СИ)
То ли непонятные протеины помогли, то ли усиленные занятия на спортгородке, но к моменту получения приказа о выезде в Минск Андрей действительно «подтянулся» в физподготовке.
От них не скрывали, что южнее и северо-восточнее столицы Советской Белоруссии идут тяжёлые бои с прорывающимися немецкими танками, а Минск в ближайшие дни придётся оставить. Началась и эвакуация Центра подготовки осназовцев: вывозилось оборудование медчасти, грузилось прочее имущество, газовой сваркой срезались даже сооружения спортивного городка. Уходили куда-то на восток громадные грузовики «Урал», так поразившие Кижеватова своими размерами, увозя всё, что можно было увезти.
Лишь несколько групп курсантов и инструкторов на трёх таких машинах, разрисованных по бортам, тентам, дверцам и даже капотам огромными красными звёздами (чтобы незнакомые с их силуэтами красноармейцы не приняли за немецкие), ехали на запад, в обезлюдевший город. Впрочем, и не настолько уж обезлюдевший. Почти половина населения отказалась уезжать неведомо куда. Особо взбесила капитана «Боширова» немолодая, прилично одетая парочка явно еврейской наружности, попавшаяся им неподалёку от центра.
— Идиоты! — неожиданно злобно прошипел он. — Их же наверняка предупредили, что будет с евреями после сдачи города!
— А что будет? — спросил один из курсантов.
— Сначала в гетто, а потом в расход. Для «окончательного решения еврейского вопроса» у немцев действуют специально созданные «Айнзац-группы», которые уже «решили вопрос» в западных районах Белоруссии и Украины: в Белостоке, Бресте, Гродно, Ковеле, Львове, Станиславе…
«Уралы» высадили диверсантов, одетых в форму НКВД, в заранее определённых точках города и ушли. А следом стали подъезжать Зис-5, из которых выгружались ящики с маркировкой боеприпасов, которые «чекисты» заносили в здания. И вместо них заполняли освободившиеся кузова мебелью, каким-то оборудованием, узлами с имуществом…
Группа Кижеватова начала работу в самой шикарной гостинице Минска с названием «Гранд-отель Европа». Запомнилось оно лейтенанту беспорядочно разбросанными по фронтону балкончиками с коваными ограждениями. Но ни их, ни сами номера посмотреть не удалось, поскольку работать пришлось в подвале. Потом была ещё одна гостиница, «Беларусь», с полукруглой вставкой, соединяющей два фронтона, выходящие на пересекающиеся улицы. В ней же, вымотавшись до предела, и заночевали.
Следующие сутки ушли на «третий дом Советов» или, как его ещё называли, «дом красных командиров». Все жильцы из него отбыли в эвакуацию, а любопытствующие и жулики, уже начавшие грабить пустые городские квартиры, к оцеплению из НКВД приближаться не рисковали. И лишь потом все группы собрались в громадине «Дома правительства».
— Но почему мы минируем именно эти здания? — не удержался от вопроса лейтенант, почерпнувший из опыта «Боширова» очень много нового.
— Сам посуди: где будут размещаться немецкие офицеры, когда город останется «под немцем»? Те, кто попроще — в «Беларуси», а генералы и всяческие полковники — наверняка в «Европе». Офицеров гарнизона расселят в «доме красных командиров», а оккупационная администрация займёт Дом правительства. В нашей истории было именно так, и я не думаю, что здесь что-то поменяется. Ну, разве что, сначала застеклят окна, побитые при «выкуривании» тех групп красноармейцев, которым мы оставили по паре ящиков настоящих патронов и гранат.
Тогда понятно, почему взрывчатку, укладываемую по строго определённым схемам, привозили в такой странной таре! И последствия взрывов, сигналы для которых будут передаваться по радио, тоже понятны. Главное — чтобы передали точное время какого-нибудь совещания, организованного оккупационной администрацией в актовом зале Дома Правительства, а остальные заряды можно взорвать в любую из ночей, когда немецкие офицеры и генералы наверняка будут в номерах и квартирах.
Глава 53
Дивизия отходила отработанным манёвром, перекатами, вдоль шоссе на Боруйск. Южнее, ближе к Припяти, начинались леса и болота, сквозь которые вились редкие дороги, малопригодные для продвижения крупных масс войск. Севернее пятились к Минску подразделения, отступившие с Главного рубежа стратегической обороны, как было принято называть линию укрепрайонов. А 2-я гвардейская их опережала по пути на восток, давая немецкому командованию уверовать в то, что их план охвата столицы Советской Белоруссии с юга работает. Пусть не совсем выдерживается (точнее, трещит по всем швам) график продвижения бронированного кулака, но ведь действующие в одной упряжке Гудериан и Гот продвигаются вперёд. Гот по дороге от Слуцка до Бобруйска через Старые Дороги, а Гудериан — через Любань и Глуск на тот же Бобруйск, где они должны соединиться для решительного броска на Могилёв и Оршу.
Три дня боёв по рубежу реки Случ, потом отход восточнее Любани, на левый берег реки Ореса. Благо, с бронетранспортёрами теперь не пришлось топать пешком эти три десятка вёрст. Снова два дня боёв, и отступление к деревне Прусы, окружённой лесами. Отсекли немецкий авангард и отошли за Глуск, чтобы закрепиться по реке Птичь.
Где-то севернее постоянно грохочет канонада на параллельной дороге. Значит, соседи тоже выдерживают заранее составленный график отхода. Как рассказывает Игорь Ларионов, уже идут бои в пригородах самого Минска.
Здесь, в районе Глуска, дивизии следует продержаться ещё два дня, после чего лесными дорогами нужно будет отойти к «железке» и шоссе Бобруйс — Мозырь, а оттуда на восточный берег Березины, за который зацепиться зубами. Держаться, пока севернее за реку не отойдут последние части, оставившие Минск. Держаться, несмотря на потери!
Потери…
В общем-то, значительно меньшие, чем при отходе 49-й дивизии от Западного Буга к Беловежской Пуще. И опыта уже набрались, и оружие хорошее, и техника намного лучше, и немецкая авиация почти не донимает. Шок от разгрома в воздухе в первые дни войны у «птенцов Геринга» прошёл, но и наших самолётов много выбили, так что подавляющего превосходства у советской авиации уже нет. Наших самолётов в воздухе больше, но не настолько, чтобы немцы боялись в воздух подняться. Честно говоря, и у нас, и у них не так уж и много крылатых машин осталось, если сравнивать с последними днями июня. Пусть наши авиазаводы и работают на полную мощность, но и немецкие не стоят. К тому же, гансы подтянули с запада французские трофеи.
Есть потери в дивизии, полке, батальоне и, собственно, роте Юдина. В основном, от артобстрелов и миномётного огня, без которых немцы ни в одну серьёзную атаку не ходят. И бронетранспортёров уже три потеряли: один близким разрывом бомбы накрыло, а два артиллерийским огнём. Из десяти имевшихся. Сгоревший от прямого попадания гаубичного снаряда по требованию особистов где-то в болоте утопили, а два искорёженных, но способных передвигаться на буксире, тракторами куда-то в тыл уволокли.
Зато от немецких «полугусеничников» нет лучшей управы, чем башенные пулемёты этих БТР-60. Фашисты свои жестяные банки уже даже ближе полутора километров к позициям дивизии подпускать боятся. А гвардейцев называют не иначе как «пятнистая смерть». За камуфляжную форму.
К удивлению Юдина, все эти странные добровольцы оказались даже более стойкими бойцами, чем обычные красноармейцы. Казалось бы, иностранцы (а то, что они не в СССР жили, просто в глаза бросается), но такая у них ненависть к гитлеровцам прёт, что просто поразительно. И странные обещания дают погибшим товарищам:
— Мы за тебя на стенах Рейхстага распишемся!
Причём тут Рейхстаг, который после поджога нацисты так и не восстановили?
Или:
— За своего прадеда ты отомстил, а мы отомстим за тебя!
Какой прадед? Если и воевали их прадеды, то никак не позже 1870-х. Кто тогда с немцами воевал? Французы, что ли? Нет, не похожи они на французов.
Но самым новейшим оружием пользоваться умеют отлично, технику, даже самую сложную, знают хорошо. Если бы не они, то наверняка бы призывники из деревень её в два счёта угробили. Хотя, как подметил Виктор, первое время держались с остальными бойцами чуть свысока. Не подчёркнуто, но проскакивало такое в их поведении. Уважают (и это — действительно откровенно) лишь тех, кто успел принять участие в приграничных боях. Хотя, конечно, после того, как дивизия снова оказалась на фронте, со всеми как-то сразу стали более или менее на равных.