Представление о двадцатом веке

Все обустройство дома полностью соответствовало вкусам высшего общества, в котором вращался Карл Лауриц. Этим людям необходимы были такие большие комнаты — в первую очередь для того, чтобы демонстрировать их гостям. Они жили в окружении дорогих артефактов многовековых культур, призванных напоминать о том, что в жизни хозяев дома действительно есть смысл и что история на их стороне. При этом полагалось — и Карл Лауриц следовал этому — скрывать все, что связано с приготовлением еды, дефекацией, гигиеной, слугами и уборкой. Все это не было секретом для гостей, ведь их собственные дома были устроены так же, но никто об этом не говорил, потому что в европейском высшем обществе существовало негласное соглашение: мир делится на две части — ту, которую мы видим, и ту, на которую мы сознательно закрываем глаза.
Многочисленные, очень многочисленные приемы, которые устраивали в своем доме Амалия и Карл Лауриц, как и сам дом, имели свои видимую и невидимую стороны. Видимая сторона разворачивалась в столовой, гостиной, бильярдной и курительном салоне. И что же она собой представляла? Что происходило на этих вечерах, на которые собирались дворяне, офицеры, высокопоставленные чиновники, нувориши и знаменитые художники? Не подумайте, что кто-то обсуждал там дела, эти люди никогда не смешивали работу и личную жизнь. Они подчеркивали, что в гостях не следует говорить о делах, в гостях надо наслаждаться общением. В этом как раз и был смысл видимой части приемов Карла Лаурица. Главное — получать удовольствие от общения и понимания друг друга. За зеленым сукном карточных столов, с бокалами коньяка и рюмками ликера, стоя у бессмертного «Стейнвея», эти мужчины и женщины вслушиваются друг в друга, они разыгрывают сложные ритуалы буржуазной культуры, ради того чтобы в глубине души неизменно поддерживать трепетное чувство единения, общности и уверенности в том, что все они, оказавшиеся здесь, в этом уютном мире, солидарны друг с другом. Там, снаружи, мерцают огни Копенгагена, там в этом году бастовали и портовые рабочие, и каменщики, и союз разнорабочих, и моряки, и это только за короткий отрезок времени — с июня, когда Карл Лауриц и Амалия поженились, и до конца июля, когда они впервые пригласили к себе гостей. А где-то там, восточнее Швеции, как им, конечно, хорошо известно, большевики творят свои злодеяния, и совсем недавно закончилась мировая война, да и в политической жизни Дании тоже не все в порядке, социал-демократы стали второй по величине партией, и все это, конечно, ужасно — но к нам это не имеет никакого отношения.
Кроме этого, была и невидимая часть вечера, в невидимой части дома, хотя, возможно, «невидимый» — не самое правильное слово, потому что все видят, что происходит, все равно видят. Дамы и господа расползаются по туалетам, потому что их тошнит — они ели и пили совершенно по-свински. Мужчины во фраках гоняются по коридорам за служанками, супружеские пары меняются супругами и удаляются в пустые детские, а со стороны беседки в парке доносятся отчаянные рыдания. Все это не было чем-то особенным для Копенгагена. На приемах у Карла Лаурица и Амалии не наблюдается особенного разврата, их не сопровождает дурная слава, напротив, Карла Лаурица в большей мере, чем когда-либо, окружает ореол респектабельности. Их вечера — не что иное, как характерное для своего времени воплощение надежд некоторой части высшего общества сразу после окончания Первой мировой войны. Если же мы попробуем разобраться, в чем была особенность этих вечеров, то искать нужно в другом месте. Чтобы понять, чем именно они отличались от многих других приемов в районе улицы Странвайен, следует обратиться к целому ряду подробностей, на которые мало кто из современников, а может быть, и вовсе никто, не обращал внимания. Мы можем их реконструировать, потому что у нас есть много описаний дома Амалии и Карла Лаурица и потому что я достаточно хорошо знаю Карла Лаурица и понимаю, где искать. И, конечно, снова придется говорить о цинизме, о каком-то ужасающем синтезе: с одной стороны, Карл Лауриц соблюдает приличия, условности и правила игры, с другой стороны, он их не замечает. Складывается впечатление, что его поступки объясняются не целесообразностью, а какой-то ему одному известной целью. Взять, к примеру, целый ряд мелких, неожиданных и странных вольностей, о которых знает лишь он, да еще мы, но которые вносят некоторое смятение в головы его гостей и в результате чего возникает миф о Карле Лаурице, миф, который постепенно раздувается, как его дирижабль, чтобы потом однажды, в тысяча девятьсот двадцать девятом году, внезапно исчезнуть. Эти издержки вкуса на самом деле не слишком существенны, почти незаметны, например, одновременное использование множества стилей в интерьере, что даже для тех времен было чересчур. Казалось, Карл Лауриц хочет сказать: вы хотели культуру, что ж, получайте ее, вот вам и Эллада, и этруски, и Дальний Восток, и ислам, и Древний Египет — сколько хотите. Или, опять же, ватерклозеты. Их расположили так близко от гостиных, что всякий раз, когда открываются двери, в них видны унитазы, которые Карл Лауриц распорядился расписать розовыми лепестками и установить на возвышениях — это было сделано, чтобы удовлетворить невысказанные прямо пожелания Амалии. Пожелания эти совершенно непонятны Карлу Лаурицу, и тем не менее он их исполняет, потому что таковы его чувства к Амалии. И есть спальня Амалии, которая почему-то оказывается у всех на виду. Широкие двойные двери редко закрывают, интерьер напоминает о «Тысяче и одной ночи», стены украшены индийскими эротическими миниатюрами, резко контрастирующими с ангелами и Сикстинской мадонной Рафаэля на первом этаже, и все это выставлено напоказ. Если бы это не были просто частности в общей картине, если бы Карл Лауриц не был блестящим хозяином, а Амалия очаровательной хозяйкой, то гости наверняка бы задумывались как о том, что я упомянул, так и о многих других мелочах. Но в сложившихся обстоятельствах никто, кроме нас, ничего не замечает, никому из приглашенных гостей, да и никому из частых посетителей этого дома не приходит в голову мысль, что Карл Лауриц похож на музыканта, который осознанно и увлеченно подбирает ноты на инструментах их душ.
 
Любовь Карла Лаурица к Амалии ослепляла его лишь в отдельных, ограниченных сферах жизни. В делах практических он мыслил ясно, и поэтому с самого начала понимал, что Амалия не сможет заниматься домом. Уже через неделю после переезда он нанял экономку. Его выбор остановился на африканке по имени Глэдис, у которой была такая блестящая и гладкая кожа и такие легкие движения, что лишь ее глаза говорили о том, что ей, должно быть, уже за пятьдесят. Родом она была из Кении и когда-то служила в доме лорда Деламера, а позднее у баронессы Бликсен [37]. Вместе с этой, ставшей впоследствии столь знаменитой, писательницей она приехала в Данию в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Здесь она и осталась (и не спрашивайте меня почему, у меня и так достаточно забот, чтобы еще выяснять, каким образом Глэдис оказалась на Странвайен), и теперь Карл Лауриц нанял ее домоправительницей. Его серые глаза равнодушно смотрели на предостерегавших его знакомых, твердивших, что найти приличную прислугу стало невозможно и что на негров полагаться нельзя, и никогда не знаешь, чем все это кончится. Ему было совершенно неважно, что Глэдис говорит на смеси датского, английского и своего родного языка, он разглядел в ней силу воли и непоколебимый авторитет. В тот день, когда она впервые появилась в доме, он собрал всех слуг: трех садовников, шофера, горничных, камеристок, двух официантов, массажистку, повара и кухарок — в зале перед большим камином. Солидные знакомые Карла Лаурица очень бы удивились, если бы увидели и услышали его в тот день. Куда только подевались его любезность, обаяние и подкупающие манеры! Для обитателей невидимой части дома у него имелся совсем другой тон, одновременно отеческий и угрожающий — так он когда-то говорил со слугами в Темном холме. Он сообщил, что с этого дня Глэдис — домоправительница. Вы знаете, что меня вы должны чтить, как Господа нашего, а мою жену любить, как Богоматерь. А теперь вот что я вам скажу. Глэдис вы должны бояться, как генерала. И если у присутствующих есть какие-либо соображения по поводу цвета ее кожи, то советую сейчас же, не мешкая, отправиться в свою комнату и высказать их своему комоду, а потом можете вынести комод из дома, и я позабочусь о телеге, которая увезет вас с ним к чертовой матери и больше вы тут работать не будете!