Фемида его любви — 2 (СИ)

Тем временем девчонка начала буянить.
— Рефлексы? Бактерии?! Да что ты такое вообще? Ты монстр! Бездушный, отмороженный сухарь. Будь ты проклят! — из зашуганной малышки она быстро превратилась в разъяренную фурию, из-за чего я, который раз за последние минуты стал сомневаться в том, с кем говорил. — Значит, как кувыркаться, так ты первый на очереди, а как отвечать за свои поступки, так сразу открестился и не нужна стала?! В тебе вообще есть что-то святое, чудовище?! Да как ты вообще можешь говорить такие вещи, мужлан!
Она попыталась вцепиться когтями в мое лицо, но я успел скрутить бунтарку, вернув ее обратно на пассажирское кресло и придавил своим весом, чтобы не разгромила мне салон. Хотя, на салон мне плевать было. Опасался, что себя покалечит. В своей яростной агонии львица чересчур активно крутила головой, чудом не протаранив окна
— Совсем не любил? Ни грамма? Ты же так ласкал, такие нежности шептал, оберегал. Врал все?! Поигрался, и как игрушка стала не нужна, бросил? Ненавижу тебя! — не унималась она, пытаясь вырваться, но быстро сдулась. Устав брыкаться, обмякла и тяжело задышала.
— Что ты хочешь от меня, не пойму? — рявкнул на нее и не удержался от соблазна — затянулся ее запахом: от нее веяло цветочным парфюмом, кофе и едва уловимыми нотами табака. Можно было списать на пассивное курение, но это лишь усилило мои подозрения и я отстранился, еще пристальнее ее рассматривая.
— Хочу узнать, почему ты такое чудовище? Почему сначала приручаешь и любишь, а потом выбрасываешь? Почему ты такой жестокий? — ее трясло крупной дрожью в смеси страха и гнева. Она с трудом себя контролировала, не прекращая буравить меня своими огромными глазищами, в которых от возбуждения зрачки заглотили васильковую радужку почти целиком. Ни грамма любви в них, как раньше. Ни капли привязанности и тепла: там лишь бился адреналин и тонна ненависти ко мне. Дай ей сейчас ствол: завалила бы. Быть может этому я даже порадовался.
— Я же говорил, тебе не место в моем мире и рядом быть нам нельзя. Ребенок — это то, чего быть не должно. Ты понимаешь меня или нет? — старался говорить как можно спокойнее, но уже подгорало.
— Нет, не понимаю. Не понимаю, как можно так говорить о ребенке. Это твоя ответственность тоже. И ты должен отвечать за свои поступки. Понимаешь меня? Должен! — она швырнула в меня рюкзаком, который я успел перехватить и прильнул к девчонке, грубо схватив ее за шею:
— А я и отвечаю. И убираю за собой следы. Мне этот ребенок не нужен. И вообще, ты же сказала, что в тебе ничего нет. К чему пустое сотрясание воздуха? — она задрожала сильнее, когда ощутила мое дыхание на своем ушке.
— К тому, что ты животное. Убивающее все живое, уничтожающее все светлое вокруг. Ты калечишь жизни людей. Я тебя ненавижу, — шептала она, плача. — Ненавижу… Я впервые вижу таких безжалостных и эгоистичных людей. Ты только о себе думаешь.
— Это я безжалостный, — прошипел ей на ухо, уже дымясь от злости. — Я? Скажи мне, красавица. На твоих глазах хоть раз убивали твоего ребенка и его мать? Ты видела хоть раз, как те, кто тебе дорог, отправляются на тот свет, а ты ничего сделать не можешь? Скажи… Давай, представь… Скажи мне. Прочувствуй, как это, когда он растет внутри тебя, пинается, рождается. Потом он, возможно, успеет сказать первые слова, а потом его убьют на твоих глазах, потому что его отец я. А потом ты сдохнешь. Пойдешь следом за ним, потому что не сможешь это пережить. Нравится картинка? Ну? Не слышу ответ. Нравится?!
Я переборщил и слишком сильно ее встряхнул рявкнув, в ответ на что девушка в голос начала рыдать и вырываться. На этот раз не стал ее удерживать, отстранившись. Откинулся в кресле, не глядя взял пачку сигарет с консоли и закурил, приоткрыв окно.
Разгоревшийся внутри пожар искал выход и я старался его выпустить вместе с сигаретным дымом, выдувая в окно. Сам не ожидал, что поделюсь тем, что глодало мою искалеченную душу вот уже полтора года. Полтора года в моих ушах стоял плач ребенка и его матери, а в мозгу плотно засело самобичевание из-за того, что не смог их уберечь. С тех пор я принципиально водился лишь с распутными девицами, дабы не подвергать никого риску. Кому нужна шлюха? Никому. Что с нее взять? То ли дело художница, к которой меня потянуло неодимовым магнитом. В ней я потерялся до беспамятства, влюбившись с ее "вам нужна помощь?". Я тонул в ней с каждым разом все сильнее, она стала тем, чего я боялся больше всего — моей слабостью. А за слабости всегда нужно платить. Повторить свой прошлый опыт я не мог. Поэтому и избавился от нее. Выбросил, как она считала, подобно слепому котенку, чтобы уберечь. Но, видимо, урок будет повторяться, пока ты его не усвоишь. Девчонка залетела. И вцепилась в продолжение себя, сопротивляясь и пытаясь уберечь то, что все равно отберут.
 
Что же… Быть может моя исповедь откроет ей глаза и она поймет, как поступить правильно.
Она заговорила не сразу. Долго думала, прежде чем робко спросить:
— Они это сделали на твоих глазах?
— На моих, — выкинул бычок, отгоняя воспоминания, которые часто приходили в кошмарах: окровавленного ребенка и глаза его матери, которая проклинала меня, прежде чем пустить себе пулю.
— Почему ты их не спрятал? Ты же мог увезти за границу, у тебя же большие возможности.
— А кто сказал, что я их не увез? Я их увез очень далеко с новыми документами. Не помогло. Хочешь повторения? Я — нет.
Она отвела взгляд. То-то же.
— Ну поехали тогда, — задумчиво посмотрела на меня. — Поехали в клинику. Я успокою тебя Вестник, а потом наши пути больше никогда не пересекутся. Договорились? Ты отпустишь меня из своей жизни и больше никогда ко мне не подойдешь.
Я рассмеялся после таких слов. Видя ее недоуменное выражение лица, пояснил:
— Ты меня за идиота держишь сейчас? Я похож на него?
— Не понимаю…, — начала она и всхлипнула, когда я потянулся к ней, пугая близостью. Провел пальцами по скулам, щекам, ощущая всем нутром ее страх, пока затравленно глядела мне в глаза. Боялась, девочка. Затеяла со мной игру, храбрилась, но едва дышала от страха. Красивая. До умопомрачения красивая сука. Но не моя.
— Где художница, девочка? Отвечай, или из этой тачки ты никогда не выйдешь.
  
Глава 10
 
— В смысле? А я кто по-твоему?! — она по-детски, с такой искренностью удивилась, что я на секунду разуверился в своей чуйке.
— Я Шуру узнаю из тысячи. Можешь не ломать дальше комедию. На что ты рассчитывала? Думала, поедем в клинику, там скажут, что ты пустая и я успокоюсь? Оставь эти дешевые трюки для своих малолеток. Где она?
Девчонка достала вейп и, расположившись поудобнее в кресле, начала парить, играясь кольцами пара. Нет, они все-таки совершенно разные. И как сразу не просек, сомневался. Художница более нежная, от нее пахнет слаще, в ее волосы хочется закопаться носом и выключить телефон, чтобы никто не беспокоил. Ее движения филигранные, она наполнена сексуальностью, которой умела пользоваться и меня ею окрутила, замещая вечно бродящие в голове мысли собой. Эта красавица другая. Внешне Шура, но внутри нисколько не екало.
— Вот, скажи мне, где ты был? — она заметила, как я рассматривал ее и повернулась ко мне полубоком, скрестив ноги. Пыталась кокетничать, наблюдая за произведенным эффектом.
Заметно огорчилась, когда поняла, что на меня ее трюки с расстегнутой пуговицей не действовали.
— У меня были дела, — усмехнулся, наблюдая за ее неловкими попытками привлечь мое внимание. Я в такие игры не играл. С момента, как мы с Шурой начали наши покалеченные изначально отношения, ни на одну суку не взглянул. Каким бы дерьмом я не был, но своим половинам ни разу не изменял. Уважал свой выбор. Да и после художницы было бы слишком низменно опуститься до другой девицы, размениваясь на грязный секс.
— Какие дела? Что может быть важнее своего ребёнка? Простите, убийства своего ребенка. На что ты рассчитывал? Думал, рассосётся? — рассмеялась и потянулась через меня к панели управления окнами на двери. Закашлявшись, опустила стекла и начала отмахиваться от пара.