Божьим промыслом. Стремена и шпоры (СИ)

— А шубу? — спросил генерал. — Купил?
Тут Сыч покачал головой и гневно произнёс:
— Тут их не укупишь! Сволочи! Один сквалыга просил за простую лисью, такую короткую, что зад не прикрывает, девяносто талеров. И ведь не уступил, подлец, ни монеты, я подумал-подумал, и решил, что обойдусь пурпуэном, — он берёт с кровати и показывает генералу новую одежду. Волков даже усмехается, услышав от Сыча неместное и изысканное название одежды. Фриц Ламме очень старался, выговаривая этакое словцо.
— Пурпуэн? Это тебе так продавец его назвал?
— Ага, — кивает Сыч. — А что? Кажется, неплохая одёжка.
— Думаю, он с тебя за это словцо пару лишних талеров содрал, — разумно предположил барон.
— Я ж говорю, они тут все сволочи, — сразу отозвался его помощник, впрочем, он не очень расстраивался: платил-то за одежду хозяин, а он богач, известный на всё графство Мален.
Волков же повнимательней рассмотрел одежду. Вообще-то это был обыкновенный дублет, но сшитый хорошо, а недешёвый его зелёный атлас неплохо сочетался с опушкой чёрного меха и тонкой вышивкой на груди.
— Он на тебе хоть застегнётся? — спрашивает генерал. — Ты же отрастил себе брюхо, на семейной-то стряпне.
— Всё застёгивается, — заверил его Ламме, — я проверял. Мерил.
— А ну-ка надень всё, что купил, — требует Волков.
— И обувку? — уточняет Сыч.
— И обувку, — кивает генерал.
Пока Фриц Ламме одевался, Волков попивая вино, молча смотрел на него. А Сыч, напялив на себя всю свою новую одежду, расцветает — видно, представляет, как в таком виде вернётся к молодой жене. Наконец, застегнув почти все пуговицы на дублете, разводит руки — смотрите на меня, экселенц, вот я каков, — и тут же корчит гримасу:
— Ботинки жмут мальца, ну это ничего — растопчу. Пару дней потопаю, и всё будет нормально. Уж больно крепка кожа, но как растопчу, так сноса не будет.
— Это хорошо, что ты не бываешь при дворе курфюрста, — меланхолично замечает господин.
— Это почему ещё? — удивляется Ламме. Ему кажется, что в таком виде он сошёл бы на приёме у герцога за своего. Да нет, Фриц был уверен в этом.
— Тебя бы убили, — уверенно говорит барон.
— Убили? За что это? — ещё больше удивляется Фриц Ламме.
— За несуразность, — без малейшего намёка на веселость говорит барон и поясняет свою мысль: — Как ты только умудрился так подобрать свои вещи, что ни одна к другой не подходит? Ни цветом, ни фасоном. Ты специально так их подбирал? Зачем ты вообще купил оранжевые чулки?
— Так все богатеи носят такие, — пояснил Сыч.
— Такие носят только сумасшедшие ландскнехты и прыщавые юнцы, мечтающие о нестарой ещё вдове. Ты бы ещё разноцветные купил, — нравоучительно объяснял своему человеку барон.
— Что, совсем плохо? — Сыч даже, судя по всему, немного расстроился. Он-то надеялся, что будет выглядеть не хуже, чем сам барон, и тот его похвалит.
— Нет, не плохо, — Волков махнул рукой. — Пойдёт. Ты из захолустья, купчишка из Фринланда. Так что…
Да в общем, всё было нормально, просто человек, видно, из мужичков поднялся, ну, к примеру, не в городе вырос, а деньжатами обзавёлся. Вот таков получился. Ничего. Так даже правдоподобнее.
— Ну что, экселенц, пойдёт? — уточнил Ламме.
— Пойдёт, — согласился генерал, — но во дворце в таком виде, в этих чулках, тебе лучше не появляться.
— Не пустят? — интересуется Ламме.
— Пустят, но по дворцу ходит всякий мерзкий люд, бездельники, миньоны герцога, они ничем себя занять не могут и цепляются ко всякому от скуки, а кто, не дай Бог, огрызнётся, так тянут на поединок.
— И что же, и меня цеплять будут? — улыбается Фриц.
— Да уж твои-то чулки не пропустят, — заверил его барон.
— Ну и к хренам тогда этот дворец, — весело говорит Ламме и начинает расстёгивать дублет. — Ноги моей там не будет.
— Очень мудрое решение, — со вздохом произносит генерал и наклоняется от стула вправо. А там, на полу, давно, ещё с его прихода, лежит крепкий холщовый мешок. Он берёт его, не без труда поднимает и кладёт на стол.
— Та-ак, — тянет Фриц Ламме, глядит на мешок и садится напротив барона. Он улыбается нехорошей улыбкой. — Думается мне, экселенц, вы всё-таки решились на моё дело.
 
— Сам бы я, может, и не решился бы, не поспособствуй к этому горожане, — отвечает барон. — В общем, выхода у меня другого нет. Вот только дело мы сделаем не по-твоему, то уж слишком грубо будет, издали видно, что шито оно белыми нитями, а сделаем его по-моему. Иначе нас сразу раскусят, тут тоже не дураки живут. Народец здешний — купечество, негодяи хитрые и расчётливые. Их просто так не проведёшь.
— Ну и как же мы его начнём? — спрашивает Фриц Ламме.
Барон немного подумал, а потом и говорит:
— Ты — Фриц Ламме, разбогатевший купчишка из Фринланда, приехал сюда в поисках торговых связей и товарищей.
— Ну так я всем так и говорю, — соглашается Ламме.
— Кстати, — вспоминает Волков, — а как ты местному люду представляешься? Надеюсь, не Фрицем Ламме?
— Нет, конечно, — отвечает Сыч, — я-то стараюсь не сильно имя своё рассказывать, но когда нужно с кем-то посидеть, поговорить, связями обзавестись, как вы и приказывали, экселенц, уж тогда и называюсь.
— А как называешься? — уточняет господин.
— Фердинандом, — отвечает ему помощник.
— Фердинандом? — переспрашивает Волков, а сам хмурится, как будто не понимает чего-то или не расслышал сказанного.
— Ага, — Фриц Ламме улыбается. Ему явно нравится его выдуманное имя. — Фердинанд Константин.
Но барон осаживает его резко:
— Дурак ты, Фердинанд Константин. Отчего ты себя ещё Карлом Оттоном не окрестил?
— Ну уж это…, — отвечает Фриц Ламме и разводит руками: это уж чересчур.
Волков закрывает глаза, начинает тереть их рукой и приговаривать:
— Ох и дурак, ох и дурак, — наконец он смотрит на своего помощника и спрашивает: — Ты хоть в зеркало на себя смотришь иногда?
— Смотрю, а что? — в ответ спрашивает Ламме.
— Чаще смотри! — злится Волков. — Чтобы понимать, где ты, а где Фердинанд Константин.
— А чего? — удивляется Сыч. — Чего?
— Ты мог быть Ёганом Лемке или Гансом Шлиманом, или, к примеру, Дитрихом Фишером, или кем угодно… Ну а какой из тебя Фердинанд Константин? — и тут генерал неожиданно вспоминает и с некоторой долей тревоги спрашивает: — А фамилию какую ты себе выбрал, Фердинанд Константин? Уж не Габенберг, надеюсь?
— Зальцер, — нехотя бурчит Фриц Ламме.
— Зальцер, — генерал вздыхает облегчённо. — Слава Богу, что не Левенбах или не цу Коппенхаузен.
— Ну, так получилось, — тоже вздыхает Сыч. Он, кажется, и сам теперь понимает, что это имечко ему не очень-то подходит. А уж для будущего дела и тем более. И оба они осознают, что теперь уже ничего не исправить. Придётся ему и дальше быть Фердинандом Константином Зальцером.
— Как? — не понимает Волков. — Фриц, я же тебя за умного полагал. Как у тебя «так получилось?».
— Ну, я когда к хозяйке пришёл, комнату снимать… А она вдова… И ничего себе такая. Ну вот…
— Что?
— Она спросила: как вас величать? Я и сказал. Ну а что делать было? Не настоящее же говорить? А чего оно вам… То есть, чего это имя вам так не пришлось? — не понимает Фриц Ламме.
— А то, болван, что это имя твоё будут горланить глашатаи у всех больших церквей и рынков, и вообще по всему городу.
— Это ещё зачем? — искренне удивился Сыч. Он-то думал, что дело у него будет, может, и кровавое, но тихое и тайное.
— Потому что ты, Фердинанд Константин Зальцер из Фринланда, устраиваешь в фехтшуле «Непорочной девы» турнир мечников и других бойцов.
— Турнир? Я? — Сыч, кажется, даже немного испугался.
— Ты, Фердинанд Константин, ты, — твёрдо произнёс генерал и подтолкнул к нему поближе тяжеленный мешок с серебром. — Тут шесть сотен для тебя на проведение турнира.
— Турнир? — Фриц Ламме всё еще не верил, что это происходит с ним. — Какой ещё турнир?
— Обычный турнир, — уже чуть успокоившись, говорил Волков. — Ты, что, никогда не бывал на турнирах?