Игры сердца (ЛП)
— Только ты и он. Когда ты с ним, просто будь… собой. Именно собой. Тогда, когда ты с ним, он может просто быть… тоже собой. Ему это просто необходимо сейчас. Он пытается присматривать за матерью, братом, но ему нужен кто-то, с кем он мог бы чувствовать себя в безопасности, просто быть самим собой. И я думаю, что это ты.
— Я не знаю, как себя вести, когда рядом с ним, — призналась Кларисса, и Дасти широко улыбнулась.
— Что бы ты ни делала, милая, продолжай делать то, что делаешь, потому что, что бы это ни было, видно это помогает.
— Правда? — с придыханием спросила Кларисса, которой понравилась эта идея.
Она не могла сказать, что очень хорошо знала Фина. Но могла сказать, что для подростка у него было слишком много проблем. Иногда выражение его лица выглядело так, как выглядело у Ноу, когда папа развелся с мамой, а потом, позже, когда папа получил полную опеку.
Но выражение лица Фина иногда выглядело еще хуже.
Он не делился, но она думала, что его выражение было связано со слишком большими проблемами в их семье.
И он на самом деле беспокоился о том, что задумала его тетя Дебби.
Это было дерьмово — не знать, как ему помочь, и еще хуже — не иметь никакой возможности что-либо предпринять. Она знала, что последняя часть была еще хуже для Фина. Так что было потрясающе, что им удалось вернуть его тетю Дасти к ним домой, соединить его тетю и ее отца вместе, а затем во всю эту историю вмешался папа.
Кларисса, может, и не смогла бы ничем помочь, но папа уж точно мог бы.
И Фин это знал, и она знала, что Фин в тот момент испытал настоящее облегчение.
Было бы здорово, если бы она могла помочь ему каким-нибудь другим способом.
— Абсолютно, — ответила Дасти, отвлекая ее от размышлений.
Кларисса склонила голову набок.
— Это не похоже на большое одолжение, потому что я и так уже делаю это.
— Да, и тебе это нравится? Что ты делаешь с Фином?
Кларисса кивнула, может немного чересчур восторженно, но это только заставило глаза Дасти удивительным образом засветиться. Улыбка Дасти стала такой широкой, что Кларисса решила, что ее кивок был правильным.
— Тогда просто продолжай делать то, что уже делаешь, может… чуть больше, — предложила Дасти.
— Больше?
— Откройся ему, — посоветовала она. — Дай ему узнать тебя лучше.
Кларисса была не уверена, что хочет открываться.
— А если ему не понравится то, что он знает? — осторожно спросила она.
— О, понравится.
— Ты уверена?
— Дорогая, ты девушка, я девушка, и в женском клубе, в котором мы обе родились, если бы я дала тебе плохой совет в подобных вещах, меня бы выпороли, — она ухмыльнулась и закончила: — …заслуженно.
Кларисса ничего не могла с собой поделать. Это было забавно, реально и абсолютно верно. Поэтому она засмеялась.
А когда отсмеялась, то увидела, что Дасти не улыбалась.
Она смотрела на Клариссу с таким выражением, что сердце Клариссы остановилось, она прошептала:
— Вот она.
— Кто? — прошептала в ответ Кларисса.
Дасти наклонилась, ответив:
— Ты. Спасибо тебе за то, что показала мне себя настоящую.
О Боже! Это было так мило.
Кларисса прикусила губу, затем пробормотала:
— Э-э… не за что.
Затем Дасти Холлидей сделала нечто прекрасное. То, что она постоянно получала от отца. Иногда от Ноу. Иногда от бабушки и дедушки. Редко от матери.
Она подняла руку, коснулась щеки Клариссы и мягко сказала:
— Тебе следует почаще улыбаться. Твой папа скучает по твоей улыбке.
Именно тогда Кларисса поняла то, чего не могла понять долгое время. Она знала, что что-то пошло не так между ней и отцом. Он часто наблюдал за ней. Часто вздыхал рядом с ней. Иногда у него было такое выражение лица, когда он был разочарован, что она принесла домой плохие оценки или просидела весь день перед телевизором вместо того, чтобы делать домашнее задание.
Она сжала губы и постаралась не заплакать, потому что слезы испортили бы ее макияж.
Но, честно говоря, она тоже скучала по отцу.
Они услышали, как открылась дверь гаража.
Поэтому Кларисса прошептала:
— Папа вернулся.
Но она знала, что Дасти тоже услышала, и она знала это, потому что увидела, как глаза Дасти потеплели, а ее губы стали мягкими. И Кларисса увидела на лице Дасти то, что прочла в дневниках Дасти.
Дасти Холлидей любила ее отца. Сильно и много.
И Клариссе Хейнс это нравилось. Сильно и много.
— Да, — выдохнула она, затем встала и сказала: — Пойдем его встретим.
Кларисса бросила последний взгляд на свой потрясающий макияж и тоже встала.
И вместе с Дасти Холлидей она пошла встречать своего отца.
* * *
— Мы можем поговорить?
Майк посмотрел в ту сторону, и к своему удивлению, увидел Одри, которая действительно обращалась к нему.
Он хотел ответить «нет». Он действительно чертовски хотел ей отказать.
Потому что он провел на работе весь день. И пока он работал, надеялся, что все идет своим чередом, что его дочь и его женщина проводят день вместе. И вернулся он домой не к надутой и запертой в своей комнате Клариссе без Дасти, которая задавалась бы вопросом, что, черт возьми, не так с его дочерью.
Но он так и не добрался до комнаты дочери.
Он вышел из гаража и увидел, как Кларисса спускается по ступенькам, выглядя, мать твою, как модель.
Он не был слепым. И знал, что его дочь красавица, и это было не предубеждение. Но ее макияж выглядел сногсшибательно, к счастью, она не выглядела слишком взрослой. Но она действительно выглядела слишком хорошо.
И его это тревожило, учитывая, что он уже имел дело с большим количеством дерьма с дочерью-подростком, которое было чертовски тревожным. Но он не мог предаться этому чувству тревоги, так как глаза его дочери горели, улыбка была ослепительной, и она спускалась по лестнице легким шагом, которого он не видел уже долгое чертовое время. И все это она делала после этого адского утра, когда устроила истерику и сразу после этого впала в тихую драму, и случилось все это буквально за каких-то полчаса.
Дасти, ухмыляясь, следуя за его дочерью, подняла ему настроение. Просто потому, что Дасти спускалась по лестнице в его доме, чувствия себя при этом вполне комфортно, естественно, как будто она спускалась по его лестнице миллион раз, и ему это чертовски понравилось. Плюс, было понятно, что ей понравилось проводить время с его детьми и особенно с его дочерью.
Его настроение еще больше улучшилось, когда он вошел в огромную залу и увидел, что сотворила Дасти.
Массивные связки серебристо-белых, блестящих фиолетовых и глянцевых черных воздушных шаров на длинных нитях находились повсюду. Фиолетовые и черные искусно скрученные ленты пересекали потолок крест-накрест. Обеденный стол был покрыт блестящей черной пластиковой скатертью, присыпанной серебряным и фиолетовым конфетти в форме луны и звезд. На столе стояла красивая центральная часть, сделанная из серебряной, черной и фиолетовой фольгированной проволоки в виде стеблей. Фиолетовые, серебряные и черные пластиковые подносы, и миски уже были заполнены закусками, стоявшими на обеденном столе и в разных местах по комнате. Стопки тарелок и салфеток такой же цветовой гаммы были расставлены вокруг стола. И посередине стола стоял чертовски высокий торт, покрытый глазурью из сливочных завитков. По бокам он был украшен россыпью крошечных серебряных шариков, темно-фиолетовыми завитками глазури, а вокруг тонкими художественными завитушками и крошечными черными кружочками. В довершение всего — необычным, замысловатым почерком Дасти, со множеством завитушек, было написано наверху: «С Днем рождения, Рис».
Господи, если бы он купил этот торт, ему пришлось бы заплатить небольшое состояние. И если бы это было хоть вполовину так вкусно, как выглядело, это было бы чертовски великолепно.
Полтора часа спустя он понял, что торт на вкус и вполовину не так хорош, как выглядел.