Чужой среди своих (СИ)

Мылся я под наблюдением «Чего я там не видела» Малеевой, и… было чертовски неловко, потому как юношеские особенности организма, они порой так не вовремя! А она, зараза, ещё фыркать взялась и глаза закатывать…
Чёрт, ну и дура! Был бы я обычным подростком, через пару фырков травму на всю жизнь получил бы… Правильно ей врач говорил — дура!
У тебя медицинский стаж чёрт-те какой, а за это время ни эмпатии, ни понимания элементарной психологии не выработалось? А если вспомнить о её дурной инициативе… Профнепригодность, однозначно!
В плату я вернулся чистый и пунцовый от смущения, а комментарии вернувшихся мужиков добавили мне красок. Усаживаясь на уже заправленную постель, я ощутил, кажется, все мышцы…
Раньше ведь сперва адреналин, потом просто не до того, вроде как вся эта боль, потянутые связки и прочее где-то в отдалении, на периферии. Ох как болит…
— Сало будешь? — прервал мои размышления коренастый молодой тракторист, смутно знакомый по остаткам памяти.
— Всё будет, — решил за меня проснувшийся мужик, — Не обедал ещё? Вот и хорошо! Здесь отлично кормят, но вот сала и пряников в меню не предусмотрено.
— Савелов? — поинтересовалась добродушная санитарка с тележкой, подслеповато заглянувшая в палату.
— Он самый, — отозвался за меня тракторист, — заезжайте, тёть Нин!
— Ум-м? — едва попробовав первую ложку супа, я приподнял бровь, ощущая, как расправляются все мои вкусовые сосочки. Насколько скверно кормили в райцентре, настолько же хорошо кормят в местной больнице!
« — Вот почему мама даже не заикнулась, что принесёт мне поесть!» — пришло ко мне понимание, и я заработал ложкой, стараясь не частить. А уж когда мне подвинули сало с прожилками, обвалянное в чёрном перце и чесноке, и кусок порезанной копчёной оленины, на какое-то время я впал в совершеннейшую нирвану!
Даже чай в больнице был не привычный, пахнущий веником, отдающий лекарствами и тоской, а заваренный на каких-то травах. Ещё бы и сахара в него клали поменьше…
— Да не стесняйся! Ты бери, бери сало… Когда болеешь, витамин С — самое то.
— Сало и самогон! — гоготнул другой, разваливаясь на кровати с «Советским спортом» месячной давности.
— Покурим? — подмигнул тракторист, отзывавшийся, несмотря на молодость, на «Кузьмича».
— Погулять? — рассеянно переспросила медсестра на посту, оторвавшись от вязания, — Ещё две петли… да можно…
— Только со двора не ногой! — опомнилась она, когда мы уже выходили.
— Помним! — отозвался Кузьмич, доставая папиросу.
Устроились на лавочках, стоящих среди невысоких кустов жимолости, под которыми было полно осыпавшихся лепестков.
— Куришь? — осведомился дядя Валера, встретивший меня в палате храпом.
— Ну… — неопределённо пожал я плечами.
— На-ка, раз так… — он протянул мне пачку «Севера» и дал прикурить. Затягиваясь, я пообещал себе бросить… но потом. Ну или просто поменьше курить.
Сейчас я смутно ощущаю, что не стоит… и дело даже не в том, что ломать все привычки разом может быть опасно. Просто… не уверен, но то, что мне просто дали папиросу и позвали курить взрослые мужики, это, некоторым образом, признание.
Подростки здесь курят буквально поголовно, и все об этом знают. Но соблюдая некие правила игры, одни вроде как таятся, а другие — не замечают.
Даже если кто-то курит дома, на кухне при родителях, в посёлке, при взрослых — ни-ни! Не при всех, по крайней мере. Не открыто.
Общественность, какая ни есть, реагирует на это как и положено, а более всего реагирует школа, директор которой обладает немалой власть. У них установки на воспитательную работу, и, воздействуя через профкомы, Комсомол и Партию, они могут сильно надавить как на самого школьника, так и на его родителей.
Хорошо это или плохо? Думаю, когда как… Позднее разберусь.
Мужики заговорили о своём, перемежая работу с бабами, пьянками, охотой и рыбалкой, причудливо сочетая всё это, порой даже в одном предложении. Несколько минут спустя вокруг собрались едва ли не все пациенты мужского пола, и я незаметно вздохнул… Судя по взглядам, бросаемым на меня, мужики ждут интересного, и значит, мне сейчас предстоит стендап на предложенную залом тему.
 
— … и вот так вот, с ноги? Покаж! — глас народа требователен и азартен.
Встаю, объясняю диспозицию, расставляю «сволочей», показываю…
— А этот в ноги? Вот так? — невысокий, но кряжистый мужик, некоторым образом знакомый с борьбой, пытается разобрать драку на детали.
— Нет, под левую ногу, — поправляю его.
Через…
Прищурясь, гляжу на большие часы во дворе.
… пятнадцать минут, показавшихся мне вечностью, я был отпущен, похлопан по плечу и поименован молодцом.
Отойдя чуть в сторонку, но так, чтобы быть как бы с народом, я устало выдохнул, и, постояв так некоторое время, прошёлся по двору. А ничего так… провинциально, конечно, а глаза режет отсутствие пластикового сайдинга и тому подобных вещей, но в целом — ухожено. Чувствуется рука неплохого хозяйственника.
Большой двор, дорожки местами асфальтированы, по краям дорожек жимолость, несколько деревцев и скамейки, в центре большая беседка, крытая оцинкованным железом, какое-то подобие газонов.
Главное здание — бревенчатое, двухэтажное — из тех, что в Посёлке разбивают на восемь малогабаритных квартир. Несколько длинных деревянных зданий, один в один наши бараки, только что понарядней, вмещают всех пациентов, столовую и аптеку.
В стороне, неряшливой кучкой, хозяйственные постройки и деревянные будочки характерного вида. Собственно, туалеты есть и внутри больницы, но содержимое один чёрт прямым ходом идёт в выгребную яму, которую полагается отчёрпывать несколько раз в году.
С водопроводом тоже беда. Воду закачивают насосом, и можно помыться или спустить воду в туалете, но по какой-то причине, даже в процедурном кабинете стоит рукомойник, с ведром внизу.
— Пятьдесят лет Советской власти, — произношу одними губами, замечая висящий на стене кумачовый лозунг, — Н-да… символично.
« — А пройдёт ещё пятьдесят лет, — мрачно констатирую я, — и не изменится ничего!»
Пройдясь по двору и заглянув, куда только пустили, я отметил весьма незначительное количество пациентов, и почти полное отсутствие — тяжёлых. Ну… логично, это всё-таки поселковая больничка, уровень чуть выше фельдшерского пункта.
Вернувшись в пустую палату, подошёл к зеркалу, глянуть на швы.
— На черта такое шить? Хм… если только как дополнительная гирька на весах тяжести преступления? Да и сечки… не сказал бы, что удары были такие уж молодецкие! Не то у меня кожа такая нежная, что сильно вряд ли, не то эта сволочь, промахнувшись пару раз по моей морде и попав по земле, налепил на кулаки всякой дряни, и вот этой-то дрянью он меня и покорябал.
Улёгшись на кровать, попытался проанализировать ситуацию, и честно говоря, всё выглядит неутешительно. Насколько всё же тело влияет на сознание!
Вся эта ерунда с юношескими гормонами, она уже… хм, доставляет. А откуда у меня это безоговорочное доверие к старшим? Вот аж распирало, как хотелось не просто аккуратно вбросить информацию о Кольке-паразите, а объяснить ему свои расклады, обиду на бывшего (в чём теперь я твёрдо уверен!) друга и прочее. Зачем?!
А желание рассказать родителям о том, что у меня есть информация из будущего… Вот на черта?! Даже если поверят, они что, сумеют её распорядиться?
При всём жизненном опыте и знаниях, кругозор у них ограничен цензурой и Железным Занавесом, а информация о Западе если и есть, то эта ядрёная смесь советских агиток диссидентского Самиздата. Шаткий и очень неверный фундамент…
— Не то чтобы я лучше, — признаю самокритично, — но это мои знания, мой опыт, и решать, как им распорядиться, тоже мне!
Сам не заметил, как задремал. Разбудили меня только к ужину, и честное слово, был он ничуть не хуже, чем обед!
— Савелов! Мишка! — окликнул меня какой-то незнакомый мужик в пижаме, — Там к тебе мать пришла!