Стальной пляж
Они болтались вокруг хижины большую часть дня. Потом в их ряды влилось пополнение, в том числе один дурак — он притащил древний фотоаппарат, с гофрированным мехом, чёрной накидкой и подставкой-полочкой для магниевого порошка, по всей видимости, надеясь изготовить какую-нибудь картинку для новостей. Что ж, картинка для новостей получилась — когда горючий порошок просыпался ему на рубашку и воспламенился, а всем остальным пришлось сбивать пламя. Уолтер дал несколько кадров об этом в семичасовом выпуске, снабдив материал забавным комментарием.
Даже журналисты в конце концов сдаются, если написать действительно не о чем. Они хотели взять у меня интервью, но я была не настолько важной персоной, чтобы удостоиться хронометража моих перемещений — я не из тех, о ком помещают в газетах бесконечно завораживающие снимки: вот человек идёт от своей двери до машины, вот возвращается вечером домой, не отвечая на вопросы орды журналистов, которым делать больше нечего… К концу второго дня все они ушли, отправились преследовать кого-нибудь другого. Подобные задания дают не самым лучшим сотрудникам. Я знавала парней, которые убивали всё своё время на преследование той или иной знаменитости, и ни один из них не знал, как вылить мочу из сапога [54].
Как хорошо снова остаться одной! Наконец можно всерьёз взяться за работу по достройке моей незаконченной хижины.
* * *Бренда пришла на второй день. Некоторое время она стояла молча и смотрела, как я прибиваю кровельную дранку.
Она сильно изменилась. С одной стороны, стала хорошо одеваться, с другой, нарисовала кое-что интересное на лице. Полагаю, теперь, когда у неё появились кое-какие деньги, она обратилась за советом к профессионалам. А самым новым в ней было то, что она килограммов на пятнадцать потяжелела. Этот вес довольно симпатично распределился по бюсту, бёдрам и голеням. Она впервые выглядела как настоящая женщина, только очень высокая.
Я вытащила гвозди изо рта, вытерла лоб тыльной стороной ладони и сказала:
— В ящике с инструментами есть термос лимонада. Можешь угоститься, если принесёшь и мне стаканчик.
— Смотри-ка, разговаривает, — произнесла Бренда. — Мне сказали, оно не будет говорить, но я решила убедиться лично.
Она нашла термос и пару стаканов, которые придирчиво осмотрела. Согласна, их не помешало бы помыть.
— Говорить я буду, — ответила я, — просто отказываюсь давать интервью. Если ты пришла за ним, загляни вон в тот джутовый мешок у твоих ног.
— Я наслышана о змеях, — сообщила Бренда, карабкаясь по лесенке ко мне на крышу. — Как-то это по-детски, ты не находишь?
— Но сработало ведь.
Я взяла у неё лимонад, и она робко пристроилась рядышком. Я осушила свой стакан и бросила его в грязь. На Бренде были новенькие джинсы в обтяжку, великолепно облегавшие её искусно вылепленные ноги, и свободная блузка, скрывавшая чересчур худые плечи. Блузка была завязана узлом между грудей и обнажала красивую талию. Татуировка вокруг пупка смотрелась не совсем к месту, но спишем это на молодость. Я пощупала рукав блузки и похвалила:
— Приятная штучка. И волосами ты наконец занялась.
Она смущённо потрепала себя по голове, ей польстило моё внимание.
— Меня удивило, что Уолтер не отправил тебя сюда, — призналась я. — Он мог бы вообразить, что раз мы работали вместе, я бы тебе
открылась. Он был бы не прав, но наверняка он так себе это представлял.
— Он отправлял, — сказала Бренда. — В смысле, пытался. Я послала его к чёрту.
— Что-то у меня со слухом… Я подумала, что ты сказала…
— Я спросила, хочет ли он увидеть, что самая крутая молодая журналистка Луны работает на "Дерьмо".
— Ты меня поражаешь!
— Всему, что знаю, я научилась у тебя.
Я не собиралась с этим спорить, но готова признать, что ощутила нечто похожее на прилив гордости. Смогла передать эстафету и всё такое, даже если эстафетная палочка была весьма низкопробной и я избавилась от неё с радостью.
— Ну, и как с тобой обращаются все эти скандальные знаменитости? — поинтересовалась я. — Их общество уже стоило тебе твоего чудного девичьего смеха?
— Никогда не могу понять, когда ты шутишь, а когда нет, — изрекла Бренда.
До этого она, как и я, разглядывала багровые холмы вдалеке, а теперь повернулась ко мне, щурясь от безжалостного солнца. У неё уже немного обгорело лицо.
— Я пришла сюда не для того, чтобы рассуждать обо мне и моей карьере, — продолжала она. — И даже не для того, чтобы поблагодарить тебя за то, что ты сделала. Я хотела было, но все бросились меня отговаривать, мол, Хилди не любит подобных вещей, так что не буду. А пришла я потому, что беспокоюсь о тебе. Все о тебе беспокоятся.
— Кто это, все?
— Это все. Все сотрудники отдела новостей. Даже Уолтер, хоть он никогда в этом не признается. Он сказал, чтобы я попросила тебя вернуться. Я ответила, пусть просит сам. Впрочем, могу передать его предложение, если тебе интересно…
— Ни капельки.
— Я так ему и сказала. Не буду пытаться одурачить тебя, Хилди. Ты никогда не сближалась с людьми, с которыми работала, так что, наверное, не знаешь, как они к тебе относятся. Не скажу, что они любят тебя, но уважают, очень уважают. Я говорила с кучей народа, и все признают твою щедрость и то, что ты всегда была с ними великодушна и честна. Ну, насколько тебе позволяла работа.
— Каждому из них я хотя бы один раз вонзила нож в спину.
— Они не считают, что это так. Спору нет, ты побила их во многих историях, но они чувствуют: это потому, что ты хороший журналист. О, конечно, все знают, что ты жулишь в карты…
— Как сказано, а!
— …но никто никогда не смог тебя уличить, и, думаю, они даже восхищаются тобой. За то, что ты так хорошо это умеешь.
— Подлая клевета, от первого до последнего слова.
— Какая разница. Я обещала себе, что долго не задержусь, так что сейчас просто скажу то, что пришла сказать. Не знаю, что именно случилось, но я увидела, как непросто тебе было прийти в себя после смерти Сильвио. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, ни в коем случае не на камеру, я с радостью тебя выслушаю. Я была бы рада сделать для тебя всё что угодно.
Она вздохнула и на мгновение отвернулась, затем продолжала, снова глядя мне в глаза:
— Я правда не знаю, есть ли у тебя друзья, Хилди. Часть себя ты скрываешь ото всех. Но у меня друзья есть, и они нужны мне. Я считаю тебя своим другом. Друзья могут помочь, когда бывает совсем плохо. Так вот, я хотела сказать, если тебе когда-нибудь понадобится друг, просто позови меня. В любое время.
Я не хотела этого, но что тут поделаешь, что скажешь? Горячий ком подкатил мне к горлу. Я попыталась заговорить, но поняла: если начну, выльется слишком много лишнего, того, чего Бренде не нужно знать обо мне, и не думаю, что она захочет это знать.
Она похлопала меня по колену и стала было спускаться с крыши. Я поймала её за руку, втащила обратно и поцеловала в губы. Много дней я не чувствовала иного человеческого запаха, кроме моего собственного пота — и вот впервые ощутила аромат другого человека. Бренда пахла теми же духами, какие были у меня в день, когда мы похитили Верховного Перцера.
Она была бы счастлива зайти и дальше, но знала, что я на это не пойду и нам обеим это известно. И понимала, что я всего лишь хотела поблагодарить её за заботу, за её приход. Так что ничего не произошло. Бренда спустилась с крыши и устремилась к городу. Она обернулась только один раз, улыбнулась и помахала мне.
А я принялась яростно трудиться, работала весь день и продолжала вечером, и даже ночью, пока не стало слишком темно, чтобы разглядеть, что я делаю.
* * *На следующий день явилась Крикет. Я снова возилась на крыше.
— А ну слазь с этой лачуги, кляча! — проорала посетительница. — Планетка чересчур тесна для нас обеих.
Она прицелилась в меня из хромированного шестизарядника и спустила курок. Из ствола выскочил флажок. Он развернулся, и я прочла: "ПИФ-ПАФ!". Крикет смотала флажок и вернула оружие в кобуру на бедре, а я спустилась по лесенке, мысленно благодаря гостью за повод устроить передышку. Дневная жара достигла апогея, я давно скинула рубашку, но всё равно была мокрой, будто только что из душа.