Его нельзя любить. Сводные (СИ)

Гирш шумно выдыхает. Смотрит куда-то в сторону, а когда снова поворачивается ко мне, говорит уже тише:
— Ты так и будешь перед всеми пресмыкаться, если не научишься себя уважать. Куда ты, блядь, со мной поперлась? Я тебя по пьяни чуть не трахнул, потому что перемкнуло, — он закатывает глаза. — Споил, чтобы снять веселое видео, и вообще чувствую к тебе дикую неприязнь. Ты реально этого не понимаешь, Глупость?
— Я…
— Ты просто дура. Вали обратно к бабке. Высажу на ближайшей остановке.
Больше Ян ничего не говорит. Отпускает мою руку и заводит машину.
Мы едем в тишине. Я кусаю губы и понимаю, что теперь точно не хочу возвращаться домой. Если он меня прогонит, я понятия не имею, что буду делать.
За окном пролетает остановка, потом еще одна и еще.
Гирш не тормозит. Едет сцепив зубы. Молча, смотрит только вперед.
— Ладно, — выдает мрачно несколько часов спустя, — может, я в чем-то не прав.
Я резко поворачиваюсь. Впиваюсь глазами в его лицо. Это он только что сказал?
11.2
— Чего пялишься как на привидение?
— Ничего, — качнув головой, снова отворачиваюсь к окну.
Мы в пути уже больше половины дня, еще пара часов — и начнет темнеть.
— Почему ты меня так ненавидишь? Что плохого я тебе сделала? — мой голос звучит с надрывом. Я ведь и правда не понимаю, почему он так ко мне относится.
Почему все они так ко мне относятся? Неужели действительно из-за того, что я не могу за себя постоять?
Меня учили, что быть хорошей правильно. Быть доброй — правильно. А в реальности эти качества на фиг никому не нужны, и люди принимают их за слабость.
Если ты добрый, доверчивый… То непременно слабый. Никчемный и даже жалкий.
— За твое притворство. — Ян выкручивает руль, и мы съезжаем с дороги к заправке. — Я такой, какой есть, ни хуже, ни лучше. А ты строишь из себя…
— По-твоему, нужно быть законченной дрянью? Такие понятия, как совесть, честность, сочувствие, для тебя совсем ничего не значат?
— Сочувствие заканчивается там, где начинается личная выгода. С совестью и честностью та же история. Ты от меня не в восторге, — хмыкает, — но продолжаешь сидеть в этой тачке. Где же твоя честность? Хотя бы по отношению к самой себе? Правильно, сейчас тебе выгодно быть рядом. Быть здесь, потому что вернуться к своей бабке тебе тупо страшно. Ты не знаешь, что делать, и идешь у меня на поводу из личной выгоды. Так проще, когда кто-то что-то за тебя решает. Поэтому не надо строить из себя святую.
— Я не святая и никогда ничего из себя не строила.
— Согласен. Святые не бухают вискарь и не зажимаются с малознакомыми…
— Я поняла! — взмахиваю руками. — Поняла. Куда мы едем?
— Просто едем. Какая разница куда? Остановимся там, где понравится. Сейчас только заправимся.
У меня, как назло, урчит в желудке, и Ян добавляет:
— Ну и что-нибудь пожрем сами.
Пока Гирш заправляет машину, я брожу вдоль коротких рядков супермаркета на заправке. Беру холодный чай в бутылке, снеки и сэндвич. Расплачиваюсь сама.
Яна жду на улице, впиваясь зубами в теплую ветчину внутри треугольных кусочков тоста. Оказывается, я такая голодная, что готова слона проглотить.
В машине между нами снова повисает молчание. Я обдумываю его слова. В чем-то он прав, конечно. Мне нужно что-то делать, как-то меняться, но в голове такая каша… Слишком много событий для одного дня.
Я сбежала из дома, уехала черт знает куда с человеком, который меня ненавидит. Поступила, вероятно, очень глупо. Это же Ян, он может выкинуть все что угодно. Но моя злость на родных настолько сильная, что я готова существовать бок о бок с этим исчадием ада, лишь бы не возвращаться.
Может быть, к концу этого путешествия я действительно пойму, чего по-настоящему хочу от жизни. Какой хочу видеть себя!
Чтобы что-то изменить, нужно выйти из зоны комфорта, только проблема в том, что большинство в эту зону комфорта даже и не входили…
— Подай воды, — просит Ян.
Я тянусь рукой к заднему сиденью, ухватываясь за горлышко бутылки пальцами.
— Держи, — протягиваю ему.
 
Он кивает. Это, видимо, вместо спасибо.
— Ты водить умеешь?
— Нет. А что?
— Глаза слипаются. Тогда тормозим и ночуем тут.
Ян съезжает в какое-то поле и глушит мотор. Фары гаснут. Мне становится жутко. Мы одни черт-те где. Если он что-то задумает, меня никто не спасет. Я добровольно на это подписалась.
Даже пошевелиться страшно. Я сижу, прилипнув к спинке кресла, и смотрю перед собой.
Салон освещает лишь свет сенсорного экрана.
— Ты чего притихла? — Гирш ухмыляется. — На фиг ты мне не сдалась. Успокойся уже.
Дверь хлопает, и я медленно поворачиваю голову. Ян вышел на улицу. По тлеющему красному огоньку я понимаю, что он курит. Притягиваю колени к груди, скинув кроссовки, и наблюдаю за тем, как его тень перемещается вдоль машины. Туда-сюда.
Мой телефон включен, но сим-карту я выбросила. Интересно, что сейчас делают мама и бабушка? Не думать! Это не мои проблемы.
Вытягиваю шею и вздрагиваю. Гирш открывает дверь сзади и откидывает спинки кресел так, что пространство позади превращается в широкое спальное место, захватывая область багажника.
— Я спать. На кнопку щелкни, выруби зажигание.
Так и делаю.
Гирш укладывается сзади. Я слышу его дыхание, потому что в машине становится максимально тихо.
Просидев около получаса в одной позе и осознав, что он и правда уснул, выбираюсь из машины, чтобы сходить в туалет.
Брожу по полю в поисках хоть каких-то кустов, но, так и не отыскав ничего подходящего, писаю посреди поля. Главное — подальше от машины.
Когда возвращаюсь обратно, толком и понять ничего не успеваю. Темный рычащий силуэт появляется словно из ниоткуда. Я бегу, визжа на все поле, потому что за мной несется огромная псина. Она лает и вот-вот вцепится мне в ногу.
— Я-а-а-ан! — падаю, зацепившись за что-то, и ору как ненормальная. — Ян!
Огромная черная собака пока только рычит, иногда срываясь на лай. Стоит прямо надо мной, а ее слюни капают на мое плечо.
Ян, конечно, мне не поможет. Я полная дура, что рассчитываю на спасение.
Паника захлестывает с двойной силой. До машины буквально два метра.
— Чего ты оре…
Он открывает дверь. Пес тут же срывается с места.
— Сука!
Гирш матерится. Собака с диким рыком бросается на него, а откуда-то сбоку слышится мужской голос.
— Фу, Фрэнки. Фу!
— Он меня укусил, — это уже Гирш орет. — Блядь, какого хрена, Ника!
  
Глава 12
 
Ян
— Фу, Фрэнки. Нельзя.
Какой-то деревенский олух наконец отгоняет от меня свою шавку. Ногу простреливает едкой болью.
Как-то в детстве меня уже кусала собака, после мать таскала на уколы от бешенства, как по расписанию. Прекрасно просто!
Стискиваю зубы, трогаю место укуса, отчетливо чувствуя запах крови.
— На хрена ты туда поперлась? — ору на Малинину.
— Я, мне надо было.
Она сидит рядом со мной и зачем-то трогает мое плечо.
— Могла у машины поссать. Бесишь.
— Ребята, вы на частной территории, — раздается голос хозяина шавки. — Я частенько отпускаю Фрэнка побегать ночью. Хорошо, что сегодня вышел за ним следом, иначе одним укусом ты бы не отделался.
— Вот спасибо, — бросаю зло.
— Нужно обработать рану.
— Ян, он прав, — причитает Ника.
— Отвалите от меня.
Терпеть не могу всю эту жалость и повышенное внимание там, где оно на фиг не уперлось. Не отвалится у меня нога.
Поднимаюсь, резко вбирая в себя побольше воздуха. Место укуса печет.
— Давай, парень, за руль сесть сможешь?
— Смогу, — закатываю глаза и, обогнув машину, прихрамывая на левую ногу, сажусь за руль.
Ника забирается следом. Мужик со своим псом садится назад с таким видом, будто я их приглашал. Рядом с хозяином этот черный монстр помалкивает. Короче, ведет себя прилично, будто минуту назад не собирался отъесть у меня полноги.