Александровскiе кадеты. Смута (СИ)

Долгое время всё оставалось более-менее тихо, а потом вдруг резко полыхнула частая артиллерийская пальба.
Ирина Ивановна перекрестилась.
— Идём на прорыв, — Две Мишени поднял бинокль, оглядывая побитые пушечной пальбой позиции красных. — Нельзя больше ждать.
Кубанские добровольцы вчера не смогли здесь продвинуться, да, похоже, не слишком-то и пытались, несмотря на прямой приказ начальника армейского корпуса. Отряд александровцев подоспел только к утру, последний резерв добровольцев на этом участке — всё остальное оказалось втянуто в бой и без особого успеха.
— Что, прямо в лоб? — удивился Федор Солонов.
Когда Две Мишени оставался наедине с ним и Петей Ниткиным, многие формальности отбрасывались.
Аристов поморщился.
— Кубанцы уже ходили. Не дошли.
— А мы?
— А мы в обход. Что-то у красных на позициях тихо совсем.
Федор кивнул. «Тихо совсем» означало, что нет «передвижения личного состава», «в том числе неорганизованного». Добровольцы умели часами замирать в окопе или у амбразуры, не бродили в полный рост, не смолили цигарки и так далее. Красных же отучить от этого не удавалось даже шрапнелью.
— Кубанцы их отвлекут, а мы во-он той балочкой. Посмотрим, насколько бдительно у красных боевое охранение…
…Шли всё тем же верным составом. Сам Две Мишени, Федор, Севка Воротников (куда ж без него) — в головах, остальные александровцы чуть поодаль.
Здесь, в глубокой ложбине, снег ещё и не думал таять, хотя под его слоем уже весело булькал беззаботный ручей.
Как ни странно, охранения в балке не оказалось вовсе. Алесандровцы без помех выбрались к траншеям красных — и там их встретила, как говорится, звенящая пустота.
  
Глава IX.2
 
Первого красноармейца Федя Солонов заметил, когда они прошли, наверное, саженей полста по траншеям. Позиции противником оставлены, это уже становилось ясно; а охранение, как оказалось, совершенно не представляло себе свои обязанности.
…Красного бойца Федор поразил снайперским выстрелом, и постарался как можно скорее забыть о ещё одной оборвавшейся жизни. Александровцы атаковали, как умели — мелкими группами, прикрывая друг друга, не жалея ни патронов, ни гранат.
Красных оказалось совсем мало, отстреливались они ожесточённо, но александровцы даже не пытались атаковать «в полный рост» и «не кланяясь пулям». Парами и тройками быстро охватывали сопротивлявшихся, ползком подбирались к мёртвым зонам у амбразур и бойниц, не жалея, забрасывали внутрь взрывчатку, самодельные заряды с короткими запальными шнурами. Пулемёты красных замолкали один за другим, но никто из противников даже не пытался сдаться, отстреливаясь с редкостным ожесточением.
Они сбились в кучу, засев в нескольких хуторских постройках, что по самому центру позиции. Тонкая цепь александровцев охватила их со всех сторон, и Две Мишени уже совсем было собрался предложить красным сдаться, как все уцелевшие защитники позиции разом кинулись наружу; прыгали из окон, выскакивали из дверей, иные даже с крыш; их «ура!» сотрясло воздух, родное, русское ура, и даже у Федора Солонова рука дрогнула, он промахнулся; несколько очередей в упор скосили полдюжины атакующих, ещё двоих в упор застрелил из маузера Две Мишени, но остальные всё-таки достигли редкой цепи бывших кадет, бросили себя на их выстрелы в упор, наставив штыки и забыв даже думать о собственных жизнях.
Федор стрелял, как заведённый. Выстрел — бросок в сторону — прицел — выстрел — ещё бросок; он не видел, как Две Мишени в упор разрядил маузер, схватился за шашку, отбил штыковой выпад, крутнулся, рубанул сам; не видел, как Севка Воротников вышиб винтовку из рук немолодого красноармейца, свалил того подсечкой, замахнулся штыком, чтобы добить; заметил лишь, как Петя Ниткин очень даже неплохо отбивается от наседающего на него бойца — и тут Федор сбил того точным выстрелом в голову.
Среди красных Федор не сразу заметил их командира — с большой комиссарской звездой на рукаве. Тот пальнул на бегу в александровца, попал, но раненый кадет сумел зацепить попытавшегося перепрыгнуть через него комиссара. Тот тяжело грохнулся оземь, в следующий миг на него уже навалился Бобровский и другие.
 
И всё почти сразу и кончилось. Стоило рухнуть комиссару, как остальные красноармейцы дружно подняли руки, точно у них, только что сражавшихся насмерть, выдернули незримый стержень.
Две Мишени тоже отдал команду.
Военного с комиссарской звездой подняли на ноги, наскоро охлопали по карманам, разряженный маузер передали Аристову. Красноармейцы стояли смирно, но и спокойно, наверное, потому что и сами александровцы оставались хладнокровны и молчаливы, только спешили оказать помощь раненым.
— Кто такие, какой части? — громко спросил Две Мишени, обращаясь к пленным.
— 15-ая стрелковая дивизия, — ответил кто-то.
— Молодцы, — похвалил Две Мишени. — Не молчим, не запираемся. Оно и верно — какой вам ущерб от того, что мы номер вашей дивизии знаем? Никакого. Для вас война кончилась. Мы пленных не убиваем…
— Ещё как убиваете! — вскинулся вдруг человек с комиссарской звездой. — Сколько наши казаки ваши порубили⁈ Никого не щадили, раненых добивали, на кол сажали!..
— Не надо было у казака хлеб отбирать и оружие, — холодно парировал Две Мишени. — Но мы не казаки, в любом случае. Я офицер русской Добровольческой армии, и таковом качестве гарантирую вам, сложившие оружие рядовые бойцы, что вы будете распущены по домам. Те же из вас, кто проживает за линией фронта, смогут после проверки работать — и получать жалованье — в губерниях, где сохраняется законная власть, порядок и привычный строй жизни. Да, и деньги размениваются на золото, слышали об этом?
Пленные зашевелились.
— Вы тут остались, я так понимаю, прикрывать отход?
Многочисленные кивки.
— Отдаю должное вашей храбрости. Но сейчас всё, бой закончен, давайте позаботимся о раненых. И наших, и ваших. Многих можно будет спасти.
— А с ним что? — вдруг подал голос один из пленных.
— А кто это? — прищурился Две Мишени.
Пленный стушевался.
— Дык, ваше благородие, коль уж ваша взяла, и ты говоришь, что нас по домам опустят иль работу какую дадут, так, может, и его тоже? Не будешь грех на душу брать, безоружного расстреливать? Что ваши с такими, как он, делают, мы наслышаны…
— «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской», — вдруг процитировал Св.Писание Аристов. — От Матфея святое благовествование, глава 18, стих 6. Помните ли? Вот такие, как он, вас и соблазняли.
— Чепуха, — презрительно бросил человек с комиссарской звездой. — Народ вышел биться за свободу, чтобы вас, сволочь, высокоблагородий всяческих, метлой поганой с земли нашей вымести! Не тиранили б народа, не держали б в цепях — никто б не «соблазнил» никого! А теперь давай, расстреливай меня, давай! Мы свой долг выполнили. Дивизия наша далеко уже ушла, не догоните!
— Расстреливать вас, военнопленный, я не собираюсь, — холодно сообщил Аристов. — При других обстоятельствах и, если бы я стал свидетелем ваших преступлений — возможно, и расстрелял бы, не скрою. Но я их не видел. Поэтому судьбу вашу решит суд. Если кто-то другой предавал смерти вам подобных — Бог им судья. А я — им уподобляться не стану. Увести!
— Ну вот, товарищ дорогой, Ирина Ивановна… отзывают нас с тобой в Харьков, штаб Южфронта теперь там, — Жадов держал в руках телеграмму. Дивизию приказано сдать Нечипоренко. У него тяжёлые потери, много разбежавшихся… переформировывают всё. А нас с нашим питерским полком — в Харьков.
— В Харьков — значит, в Харьков, Миша. Борьба не окончена. Даже тот успех охвата белых дал им не слишком многое…
— Ничего себе «не слишком»! Как ты и говорила, на Харьков пошли, на Борисоглебск… Да и на Царицын, говорят, попёрли!