Ротмистр Гордеев

– Говорят, вы во время похода путались с какой-то китайской обезьянкой… На вашем месте я бы сходил проверился на дурную болезнь.
Взрываюсь от гнева. Готов переносить любые упрёки и ругательства в свой адрес – на войне как на войне, – но эта штабная сволочь позволила себе назвать Ли Юаньфэн, которая не только пришлась мне по душе, но и спасла жизни моих ребят, обезьянкой. Стремительно реагирую и отправляю Вержбицого в нокаут коротким прямым в челюсть. Он падает как подрубленный прямиком в грязь.
– Вы с ума сошли! – вырастает из ниоткуда подполковник. – Что вы себе позволяете?!
– Виноват, – лгу я, и Али Кули Мирза это прекрасно понимает.
– За то, что посмели ударить старшего по должности, сдайте оружие, штабс-ротмистр, и отправляйтесь на гауптвахту. Пока что на пять суток. Дальше я решу, что с вами сделать. – Былой симпатии в голосе подполковника уже нет.
Вержбицкого поднимают, отряхивают. Он с трудом очухивается, его взгляд до сих пор мутный. Прилетело ему знатно, злорадно отмечаю я, как минимум выбил зуб: вон по щеке тонкой струйкой течёт кровь. Будет знать, гадёныш, что со мной шутки плохи. Ради удовольствия дать ему по морде я готов сидеть на губе хоть целый месяц. Ну а если поступят по всей строгости закона… Что ж, как говорится: дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут. Если в рядовые разжалуют, так и хрен с ним! Не страшно!
Выполняю приказ начальства – сдаю шашку и револьвер и отправляюсь на гауптвахту.
Гауптвахта – громкое слово. В действительности это обычная китайская халупа с тонкими стенками, которые можно проковырять пальцем. На окнах решётки, но, сдаётся мне, при желании их руками можно вырвать с мясом.
Меня встречает сонный унтер, регистрирует в журнале и провожает к камере, то есть к комнатушке два метра на два, где, как выясняется, уже есть один сиделец – поручик-сапёр.
– Вечер в хату, – смеюсь я и протягиваю арестанту руку. – Будем соседями. Штабс-ротмистр Гордеев, можно просто Николай.
– Поручик Степанов, можно просто Степан, – представляется он.
– Случаем, не Степан Степанович?
– Именно так, по батюшке Степанович, – спокойно отвечает тот. Должно быть, уже привык к зубоскальству.
К счастью, на губе есть послабления: разрешается днём лежать на жёстких топчанах, никто не гоняет строевой, не заставляет зубрить уставы и не отправляет на хозработы. Отхожее место на улице, ну хоть без запаха параши в камере.
– За что вас? – интересуется Степан Степанов.
– Дал в морду одной сволочи. А вы, Степан, за что чалитесь?
Слова этого он явно не знает, но о смысле вопроса догадывается.
– Отказался выполнять дурацкий приказ – минировать позиции наших артиллеристов. Своё начальство похвалило, а то, что повыше, дало пять суток ареста.
– Серьёзная вина, – смеюсь я.
– Курите? – с надеждой спрашивает сапёр.
– Бросил, – признаюсь я.
– Жаль, – грустно опускает голову сиделец. – Я свой табачок ещё вчера скурил, а здешний надзиратель ни в какую не желает сбегать для меня за папиросами, хотя я ему двойную цену предлагал. Наверное, боится, что узнают и отправят на фронт. Кстати, какие последние новости? Я тут уже третий день, отстал от жизни…
Рассказываю ему актуальные сплетни, реальной картины у меня всё равно нет.
Степанов вздыхает:
– Бардак!
– Бардак, – охотно соглашаюсь я.
На обед приносят порцию жидкого супа, кашу-размазню и холодный чай, вместо хлеба какие-то подозрительные лепёшки.
Ближе к вечеру нас навещает начальник гауптвахты – смешливый толстячок с погонами прапорщика. Интересуется, нет ли у нас жалоб. По нему видно, что с сочувствием относится к загремевшим на губу офицерам, втихаря угощает Степанова папироской, пускается в воспоминания о прошлой мирной жизни. Расстаёмся с ним почти приятелями.
– Зря вы так с ним откровенничали, – внезапно говорит Степанов после его ухода. – О нашем цербере ходят нехорошие слухи.
– Стучит?
– Ещё как! Были случаи, когда из-за его наушничанья офицеры сидели здесь не по одному разу подряд.
– Да вроде я ничего крамольного ему не сказал, – пожимаю плечами я.
 
– Будем надеяться. А впредь старайтесь ничего лишнего не сболтнуть. Даже если это и слухи, всё равно дыма без огня не бывает.
С наступлением темноты заваливаемся спать, накрывшись офицерскими шинелями: они тут заменяют все постельные принадлежности. Шинели старые, проеденные молью, но лучше уж так, чем без ничего: ночи здесь прохладные.
Из головы до сих пор не выходит прекрасная китаянка. Ворочаюсь, вспоминая её поцелуи и жаркие объятия. Надеюсь, у неё всё хорошо.
Утром просыпаюсь оттого, что дверь в камеру резко распахивается. На пороге унтер, за его спиной двое солдат, в руках у бойцов винтовки с примкнутыми штыками. Сердцем чую, что это явление неспроста.
– Штаб-ротмистр, на выход, – провозглашает унтер.
– Надеюсь, не на расстрел? – встаю я.
– Шутить изволите?
– Какие шутки, унтер?!
– Руки за спину! – рявкает один из солдат.
Ого! Так серьёзно!
Под конвоем выхожу из гауптвахты. Морщусь, глядя на яркое солнышко.
– Оправиться хоть можно?
– Не велено.
Качаю головой, но в спор не вступаю: бойцы настроены решительно. Бредём по пустой улочке. Ощущения ниже среднего: чего хорошего, когда тебя конвоируют? Навстречу то и дело попадаются прохожие: и русские, и корейцы, и китайцы… Многие недоумённо смотрят мне вслед. Хорошо, что знакомых нет.
После пары поворотов оказываемся у небольшого особнячка. А дом, видать, не из простых – у входа бдит часовой. Интересно, кто в теремке живёт?
Меня завели в тесную комнатушку, где за столом сидел ротмистр с орлиным носом и выбритой налысо головой.
– Доставили, вашскородь, – докладывает один из солдат.
– Свободны, – кивает тот.
Бойцы выходят.
– С кем имею честь? – спрашиваю я.
Сесть мне пока не предлагают.
– Вы имеете честь общаться с контрразведкой. Ротмистр Дзатоев, – представляется лысый.
Невольно присвистываю: нечасто выпадает случай иметь дело с сотрудниками этого во всех смыслах богоугодного учреждения.
– Мне, я так понимаю, представляться нет нужды, – изрекаю я.
Дзатоев улыбается, но выглядит это как-то зловеще.
– Садитесь, – наконец приглашает он.
Я опускаюсь на мощный табурет. Он даже не шелохнулся под моим весом – сдаётся, что его надёжно прикрутили к полу. Если возникнет желание дать ротмистру по башке табуретом, не получится.
– Догадываетесь, почему вы здесь? – наивно спрашивает Дзатоев.
Ну да, я щаз расплачусь и, размазывая сопли по щекам, начну колоться во всех грехах, включая мнимые.
– Никак нет. Думал, вы скажете.
Ротмистр смотрит на меня так, словно собрался препарировать и выбирает, с чего бы начать.
– Это ваше?
Он выкладывает на стол короткий меч без ножен. Я вижу на нём знакомые иероглифы. Вряд ли на свете существует второй такой клинок.
– Так точно, мой. Это трофейный меч-вакидзаси. Мне он достался от убитого демона-цитигумо.
Вроде не хотел хвастаться, но вышло так, словно бахвалюсь своими подвигами. Ротмистр мрачнеет. Видимо, у него нулевой счёт по уничтоженным японским демонам.
– Тогда потрудитесь объяснить, как так получилось, что этот меч попал в руки якобы взятого вами в плен японского офицера-тайи?
Проглатываю слово «якобы» и уточняю:
– Простите, что значит – попал в его руки?
– А то и значит, что этой ночью пленный сделал себе харакири при помощи вашего меча.
Сказать, что я ошарашен, – значит ничего не сказать!
– Вы на что-то намекаете?
– Не намекаю, а прямым текстом говорю, что убийство этого офицера лежит на вас. И у нас есть все основания подозревать вас, Гордеев, в том, что вы завербованы нашим врагом!
– Что?! – вскакиваю я с табурета.
– Сидеть! – кричит ротмистр. В его руках появляется револьвер. – Садитесь, штабс-ротмистр, пока я не прострелил вам колено.