Верь мне (СИ)

Подозреваю, что эту странную соискательницу приняли в штат исключительно ради меня. Таких пустоголовых ведь отсеивают на этапе телефонного звонка, не допуская даже к собеседованию. Кто-то сильно постарался в попытках парализовать мою работу.
– Анжела, вылетишь, на хрен, если не начнешь соображать раньше, чем говорить, – предупреждаю без каких-либо эмоций.
Мне плевать, как это воспринимается со стороны. Я знаю, что такое корпоративная этика, но, соррян, я не намерен ее соблюдать, если сотрудник безбожно тупит.
Анжела еще на своем рабочем месте только потому, что: а) как показала проверка, не метет по углам языком; б) варит отличный кофе; в) мастерски выполняет бумажную часть работы; г) не косячит с расписанием, включая в него даже мои баскетбольные тренировки; д) с первых дней ненавидит мою мать.
Пока этот список перевешивает глухое раздражение, которое возникает, когда Анжела начинает говорить.
– Я поняла, Александр Игнатьевич, – заикается и краснеет. – Все будет вовремя.
– И без слов, – напоминаю ей я.
– Конечно. Без слов.
Закрываю дверь. Пересекаю кабинет. Бросаю портфель с документами на стол. Расслабляю удавку галстука. Перевожу дыхание. И затягиваю ее обратно.
Опускаюсь в кресло. Достаю ноут. Еще минута, и я уже включаюсь в работу.
День проходит согласно расписанию, пока не заявляется моя мать. Не то чтобы ее визит вызывает у меня хоть какие-то эмоции. Я преодолел желание уничтожить ее еще в Болгарии. Иначе бы не вернулся оттуда никогда. Хоть последнее светлое пятно в моей душе – безусловная любовь к матери – и было выдрано из груди цепкими лапами разъяренного монстра, я не собираюсь причинять ей физический вред. Финал моего существования предусматривается совсем другим.
– Привет, дорогой.
Поднимаясь, даю ей возможность себя поцеловать.
– Ты выставил на продажу пакет акций «Вектора»? – тщательно скрываемая встревоженность в ее голосе не трогает, лишь приносит хладнокровное удовлетворение.
– Да, – подтверждаю и, дождавшись, когда она займет место напротив, опускаюсь в свое кресло. – Помню, это хотел сделать еще дед.
– Э-г-гм-м… – то ли давится, то кашляет мама. Равнодушно наблюдаю за тем, как она хватает воздух, чтобы успокоиться и продолжить. – Ладно. Пусть так. Но не сходу же на сто двадцать пять миллиардов!
Беззаботно фыркаю. Покачиваясь в кресле, ухмыляюсь.
– Что такое сто двадцать пять миллиардов, мам? Ерунда для нас.
Она прижимает к пульсирующему виску два пальца и на мгновение прикрывает глаза.
– Я не понимаю твоей стратегии, – выдает после паузы. Взглядом давить пытается. Никак не поймет, что эти уловки на меня давно не действуют. – Зачем это делать сейчас? Компании не требуются дополнительные финансовые вливания. Нам не нужны акционеры! Даже мелкие. А если весь пакет выкупит один человек? Это десять процентов уставного капитала!
– Ты же хотела, чтобы я включился в семейный бизнес. Я включился, мам. Расширяюсь. И никому извне командовать не позволю. Серые кардиналы мне не нужны. На хрен.
– Ты слишком молод, чтобы принимать все решения самостоятельно, – говорит быстро с выразительной дрожью в голосе. – Твои дед и прадед жизнь положили, чтобы создать эту компанию, и если ты сейчас пустишь все по ветру…
– То они об этом не узнают, мам, – усмехаюсь я.
– Саша… – свистит на эмоциях.
Я перебиваю, намеренно переключая ее на другой уровень шока.
– С понедельника в компании стартует аудиторская проверка.
– Зачем?! – хватается за сердце. – Кто инициировал?
– Я, – признаю твердо и нерушимо.
– Саша… – выдыхает мама уже реально возмущенно. – Что вообще происходит?!
– Я же сказал, в планах – расширение, – повторяю тем же равнодушным тоном. И акцентирую немного более жестко: – Законным путем. Мне нужен анализ и оценка эффективности системы внутреннего контроля, оптимизация некоторых процессов. Ну и, естественно, – снова точки выставляю, – выявление всех возможных злоупотреблений со стороны руководящего состава.
– Значит… – шелестит мать убито. – Я так понимаю, прекращение сотрудничества с известными нам всем организациями – не временные меры? Ты не планируешь ничего возобновлять, ведь так?
 
– Так, – подтверждаю и ухмыляюсь.
Мама совершает демонстративный вдох. Так же театрально выдыхает. И, наконец, поднимается со своего кресла.
– Мне срочно нужно на воздух.
Раньше я бы последовал за ней. Проводил. Проконтролировал. Позаботился, несмотря ни на что.
Сейчас же, выдерживая затяжной зрительный контакт, жму на селектор и просто отдаю указание:
– Анжела, проводите, пожалуйста, Людмилу Владимировну на балкон. А после – к машине.
Мама награждает меня взглядом полным разочарования и уходит. Я возвращаюсь к работе. Но ненадолго. Буквально час спустя Анжела оповещает о посетителе, которого нет и никогда не могло быть в моем расписании.
– Добрый день, Александр!
– Добрый, – выходя из-за стола, встречаю Полторацкого с тем же хладнокровием, что и до этого – мать. Даже некоторое изумление неспособно расшатать моего самообладания. Пожимая руку, не снимаю оппонента со зрительного прицела. – Чем обязан, Тимофей Илларионович? Что привело вас в «Вектор»?
– Исключительно любопытство, – отвечает старик и с улыбкой пересекает мой кабинет, чтобы остановиться у стеклянной стены.
Я же с прищуром наблюдаю за этим продвижением и за тем, как он замирает, бесцельно глядя на морской вид, что открывается из моего офиса.
– Меня трудно удивить, – проговаривает Полторацкий. – Но вам, Александр, должен признать, это удалось сделать уже не единожды, – поглядывает хитро, будто расколоть меня таким незамысловатым подкатом пытается. – Хороший расклад в «Векторе» разыграли. Запуск, конечно, по максимуму крутой. Рискованный. Но очень уверенный. Так могут запрягать только люди вашего возраста, – потрясывая указательным пальцем, тихо смеется старик. – Не все, безусловно. Только самые сильные. Вы на своем месте, Александр. Никто не может вам помешать. К тому же эта свадьба несколько областей связывает… Я долго думал, зачем вы это делаете, – морщит лоб, собирая там глубокие складки. Будто до сих пор мозгует над озвученным вопросом. – Вам нужен Машталер, я прав?
Я лишь приподнимаю брови. Снисходительно смотрю на того, кто явно привык разоблачать всяких-разных «элементов» покрупнее меня. Ждет, что расколюсь и я. Это, конечно, зря. Сам же должен понимать: у меня за плечами ебаная двадцатилетняя муштровка от двух таких же, если не более жестких, прокуроров.
То, что отсутствие каких-либо ярких реакций с моей стороны Полторацкого не смущает, удивления тоже не вызывает. Такие люди, как он, крайне терпеливы. Могут раскручивать тебя часами, не поднимая ни внутреннего, ни внешнего тона.
– Одного никак не пойму, – пауза столь же знакомая, как и все остальные приемы внушения. – Как вам удалось провести моих людей в Болгарии?
– Не понимаю, о чем вы.
– Вы же встречались с Христовым? Как его здоровье?
Не отвожу взгляда, хотя зрительный контакт между нами определенно затягивается.
– Не в курсе, – выдаю неизменно ровно. – Я был на отдыхе.
– Угу, угу, – издавая эти звуки, кивает и ухмыляется шире. – Полагаю, что информация относительно того подляцкого спектакля с изменой вам все же открылась. А то, что ему предшествовало?
– Не понимаю, о чем вы, – упорно повторяю я.
– Что ж… Жаль. Мы могли бы объединить силы.
Едва сдерживаюсь, чтобы не заржать.
– Я еду на три дня домой, – первое, что звучит по-настоящему неожиданно. – В Киев, – уточняет явно намеренно.
Я торможу дыхание. Но… Прицельный выстрел прокурора уже пробивает грудь. Жгучий жар вспыхивает, словно внезапно открывшаяся язва. Нутряк заливает густой и ядовитой кровью.
Сердце на инстинктах высоту берет. На тех же инстинктах заставляет меня дышать чаще.
– Подумайте об этом предложении до моего возвращения, – бросает мне в лицо, как грязь. – Через три дня.