Верь мне (СИ)

Одно «прощай» с его стороны, и наша общая вселенная оборвалась… Я не успела ничего ответить, не успела обнять его, не успела сказать, как он важен… Не успела нормально проститься!
А ведь, вполне возможно, мы никогда больше не встретимся.
Я должна была сказать… Должна… Я так много хотела сказать!
Но…
Только Даня позже слушал мою исповедь, вытирал мои слезы и принимал мои объятия. Он провел меня до стойки регистрации на рейс до Парижа. Он звонил мне после посадки. Он отправил ко мне Анжелу Эдуардовну и Габриэля. И он же приезжал к нам примерно раз в две-три недели, чтобы проведать и оценить ситуацию на месте.
Кроме него прилетал Полторацкий. И даже ненавистная стерва Людмила Владимировна, которая выбесила своим присутствием и меня, и Габриэля, и Анжелу Эдуардовну! То ее не там поселили, то не тем накормили, то не так ответили на вопрос… Королева, черт возьми! Принимай ее, как суперзвезду!
И только Саша ни разу не приехал, не позвонил, не написал ни слова… С каждым днем я все четче понимала, что его «прощай» – не пустой звук. Это решение, которое он не нарушит никогда.
«Ты же сама сказала ему, что больше с ним быть не сможешь… Господи, какая идиотка! Счастлива теперь?» – корила себя я.
Можно ведь было как-то не так категорично… Но что уж сейчас?
Прошло два месяца, а переживаний меньше не становилось.
И самой ужасной, буквально одуряющей меня мыслью было опасение, что с Сашей случится что-то по-настоящему страшное. Мне даже стали сниться кошмары, в которых я находила его то утопленным, то истекающим кровью, то повешенным… Каждый раз просыпалась от собственного крика. И больше уже не могла уснуть, даже после успокоительных капель Анжелы Эдуардовны.
Я маниакально сталкерила соцсети Георгиева. Но там за два месяца не появилось ни одной новой заметки. А вот у Влады регулярно обновлялись публикации и сторис. И каждый раз, когда в них мелькал Саша, мое сердце останавливалось, разрывалось и, исцеляясь, начинало безумно колотиться.
Я и радовалась возможности хоть как-то его увидеть, и вместе с тем умирала от боли, что он с ней.
– Вот это пирожное попробуйте, – подзываю Анжелу Эдуардовну, полностью игнорируя явившуюся вновь Людмилу Владимировну. Подхватила, понимаете ли, Габриэля и расселась в кресле у окна, как самая важная персона на моей кухне! – Песочный коржик, карамель, пралине и белый шоколад, – комментирую, пока старушка жует, прикрывая от удовольствия глаза. – А теперь вот это красненькое, – подсовываю ей второе пирожное. – Бисквит, маскарпоне, вишневый джем, меренга и глазурь.
– Потрясающе! – нахваливает Анжела Эдуардовна. – Воздушная текстура, нежнейший сливочный вкус и чумовая вишневая кислинка! Очень тонко, Софи!
– Правда? – радуюсь, отстраненно отмечая, что Георгиева зачем-то меня в этот момент фотографирует. – Эти десерты для нашего праздничного меню, – делюсь со старушкой. – Теперь вот это зеленое возьмите. Оно похоже на красное, только тут основной вкус – киви. А у желтенького – лимон.
Не успеваю договорить, как моя сердобольная соседка, а теперь уже и компаньонка, выкладывает несколько пирожных на чистую тарелку и относит их Сашиной маме.
– Людочка, попробуйте и вы эту красоту. Пирожные просто божественны! Наша София такая умница!
Ну, конечно! Я ведь не стала рассказывать, что за сука Сашина мать! И Анжела Эдуардовна решила судить эту мразину по сыну.
«Хорошего же человека воспитала… И вот к нам приезжает… Проведывает… К ней просто нужен особый подход…» – вспоминаю я выводы, которые старушка сделала после прошлой встречи.
– Спасибо, Анжела, – жеманничает Людмила Владимировна, выдавая какую-то кривулю за улыбку. – Я сладкое не ем. Берегу фигуру.
– Ой, Боже… – не сдержавшись, фыркаю я. Не собиралась ведь вмешиваться! Вообще с ней в этот раз говорить не хотела. Но в один момент поперло какое-то негодование… Не остановить. – Поверьте, дорогая мама, вас уже ничего не испортит! Даже большой живот, – чтобы скрыть свое ехидство от впечатлительной старушки, улыбаюсь. Георгиева поджимает губы, прищуривается и надменно игнорирует мой выпад. – Ой, ну, ешьте вы уже, на здоровье, мама! Ну, пожалуйста! – подбегаю к ней с чайником, чтобы подлить в чашку кипятка. – Не обижайте меня!
 
При виде вытянувшегося лица несостоявшейся свекрухи с трудом сдерживаю смех.
– Что за колхозные замашки? Какая я тебе мама? – резко отчитывает меня, багровея при этом от возмущения так сильно, что я на мгновение даже волнуюсь за ее здоровье. Вот прям очередное примечание, что родство со мной для нее смерти подобно. – Должна напомнить, Сонечка, что мой единственный сын женился на другой, – жестоко втыкает эту шпильку прямо мне в сердце.
Я сжимаю зубы, перевожу взгляд и снова выдаю улыбку.
– Сын женился на другой, а вы ездите ко мне, – высекаю, не меняя своего «колхозного» тона. Хотя чувствительная мышца продолжает сбоить. Как бы мне раньше Георгиевой приступ не поймать! – Так что, мама, – подытоживаю. И чеканю, усиливая акцент: – Ма-ма! – махнув ей перед носом салфеткой, обеспокоенно сбиваю жар. Все-таки ничей инсульт или инфаркт нам тут не нужен. – И не спорьте, мама. Пора бы уже попроще вам стать. Давно не чужие.
Кажется, она готова выплеснуть мне в лицо свой чай. Стискивает чашку с такой силой, что костяшки белеют. И взглядом меня препарирует, как лягушку. Но я смотрю на нее не менее воинственно. Дескать, давай, попробуй это сделать, и я тебя…
Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Анжела Эдуардовна не напомнила нам о своем нежном присутствии.
– От одного пирожного плохо точно не будет, – врезается мне в мозг мягкий голос старушки.
У мамы Люды дергается один глаз, затем – второй. Я же упорно, не моргая, смотрю на нее, будто, разорви я зрительный контакт, битва будет проиграна. И-и-и… Она уводит свой взгляд первой!
Может, это и ерунда. Глупое ребячество. Но я чувствую себя победителем.
– Хорошо, – цедит Георгиева, обращаясь к Анжеле Эдуардовне. – Одно попробую.
Ох, тут мне очень хочется загнуть что-нибудь про яд, которым я бы постаралась приправить ее порцию, если бы знала, что она рискнет есть мои кондитерские шедевры. Но… В какой-то момент я просто так же резко, как и завелась, сдуваюсь. Молча отворачиваюсь от нее и никак не реагирую, даже когда она пару секунд спустя выдает свою бесячую рецензию.
– Неплохо.
Неплохо? Да я уверена, что она в жизни ничего вкуснее не пробовала! Дегустатор, Боже мой… Гнусная критиканша! А съедает, между прочим, целых три пирожных!
Но самая странная сцена у нас разыгрывается в конце рабочего дня, когда в кафе появляется Гаспар – молодой парень, приглашающий меня периодически побродить по Парижу. Не то чтобы я к нему хоть сколько-нибудь успела прикипеть, но я коммуникабельный человек. И кроме того, что нуждаюсь в общении, когда хожу с ним, мне не так больно оказываться в тех местах, в которых я была когда-то с Сашей.
– Что значит, вы идете гулять? – выкатывает Георгиева глаза, пока я переодеваюсь. – Как это понимать вообще??? Что происходит? Мой сын там из-за тебя…
– Ваш сын! – резко перебиваю ее я, не успев натянуть джинсы. Так с голой задницей и застываю. – Ваш сын, как вы недавно сами отметили, женился на другой.
– Только из-за тебя!
– А может, из-за вас?!
– София!
– Знаете что… – выдыхаю дрожащим тоном. Все ведь трещит в груди. – Не смейте на меня нападать! Гаспар – всего лишь мой друг. Ничего дурного, хоть это и не ваше дело, мама, мы не делаем!
– Это совершенно неважно, – отсекает строго, словно она реально моя, Господи боже мой, мать! – Сама со стороны посмотри, как это выглядит?? А? Саша там жизнью рискует! Я из-за тебя пол-Европы пересекаю! А ты с каким-то картавым гулять идешь! Ну? Как выглядит? Нормально это?
После ее слов… Вовсе ненормально.
И меня, естественно, злит навязываемое ею чувство вины! Ведь я действительно ничего плохого не делаю. Просто пытаюсь убивать лишнее время, чтобы страшные мысли не сидели в сознании круглосуточно.