Обрученные с Югом

Щедрость мистера Кэнона обеспечила меня стартовой площадкой в жизни. Учась в Цитадели, я сдавал первый и второй этажи дома Кэнона молодым преподавателям Чарлстонского колледжа. Мать не жалела времени и сил, чтобы сад перед домом в прямом смысле слова процветал. В большом, глубоком фонтане я развел японских карпов и любил смотреть, как они плавают, задевая листья кувшинок. Белые цветы служат прекрасной декорацией к балетному спектаклю, который устраивают золотистые и обсидиановые карпы.
Я поливаю сад, проверяю, в порядке ли рыбы, и хочу войти в дом. Но ключа нет на обычном месте — я всегда вешаю его на крючок, прибитый к водосточный трубе и скрытый за азалиями. Осматриваю землю под трубой — не упал ли ключ, но его нет и там. Близкие друзья знают, где я прячу ключ, но все они только что прилетели со мной из Калифорнии и разъехались по домам.
Тут меня осеняет, и я готовлю себя к долгому, мучительному разговору: Старла вернулась домой после более чем годового отсутствия. Я вхожу в дверь — она, как и следовало ожидать, не закрыта — и прохожу в комнату, где кондиционер работает на полную катушку, холодно, как в морге. Скоро все спиртное, какое есть в доме, Старла перекачает себе в кровь. У кухни такой вид, словно здесь взорвалась граната. Старла в дальней комнате слушает свою любимую радиостанцию, передающую кантри-музыку. Я замечаю: она трезва, что может быть как дурным, так и хорошим знаком. Под именем Старлы скрывается сонм разных женщин, весьма воинственных и безжалостных, но большинство из них по-прежнему любит человека, который когда-то встретил ее в приюте, прикованной к стулу.
Я делаю вывод, что Старла снова принимает психотропные средства — от них она всегда прибавляет в весе. Каждая выпитая рюмка отложила глубокий след на ее лице.
— Привет, дорогой муженек! — протяжно произносит Старла. — Рад видеть свою любящую женушку?
— Еще как! — Подхожу и целую ее в щеку.
— А по виду не скажешь, что сильно рад!
— Последние два раза, когда ты появлялась, нам было трудно найти общий язык. Хочешь выпить?
— Белое уже выпила. Не возражаешь, если теперь прикончу бутылку красного?
Открыв бутылку, я протягиваю ее Старле:
— Угощайся. А ты хорошо выглядишь.
— Как смерть, восставшая из гроба. — Она озирается вокруг.
Что-то в облике моего дома способно вызывать в ее голове самые зловещие видения — подчас правдоподобные, подчас нелепые, но всегда болезненные. Она подходит к окну и смотрит на мирный, просторный сад: фонтан, миртовые деревья, пруд с карпами. Потом поворачивается, чтобы взять бокал, и ее взгляд падает на стену, где висит икона в охристо-красных тонах.
— Ты и вправду такой набожный сучонок, Лео? — равнодушным голосом спрашивает Старла. — Твоя записная добродетель меня бесит. И как это я каждый раз забываю об этом. Я сыта ею по горло.
— Ничего удивительного. — Я научился не злиться на нее и не спорить.
Наливаю себе вина. Отчужденность — мой способ самозащиты. Старла смотрит на меня долгим, пристальным взглядом — по-прежнему любящим, как в юности.
Помимо всего прочего, Старлу бесит, когда на нее не реагируют. С мастерством опытного фехтовальщика она наносит уколы сухим, безразличным голосом:
— Вот эту набожность я всегда больше всего ненавидела в тебе. Терпеть ее не могу. Она выводит меня из себя. Всегда выводила. В моей семье любили ходить в церквушку по соседству. Но мне всегда мерзавец нравился больше, чем добрый самаритянин. Иуду я люблю больше, чем Иисуса.
Она нападает в открытую, и было время, когда я отвечал на удары. Но опыт показывает, что бурю лучше переждать, чем идти ей наперерез. К тому же с возрастом Старла потеряла чувство меры. Когда мы были молоды, только-только поженились и она еще пыталась удержаться на краю безумия, ее удары были легче, разили меньше. Эта утрата способности различать добро и зло является печальным симптомом того, что ее состояние ухудшилось. Я стою перед ней неколебимый, как мраморная статуя, недосягаемый для ее нападок. А она пьянеет и продолжает уже скандальным, захмелевшим голосом:
 
— Да, я такая. Дерьмо мне нравится больше, чем конфетка. Притоны больше, чем клуб «Ротари». Я люблю тьму, а не свет, — утверждает Старла, и в каком-то смысле она абсолютно искренна, я знаю это. — Вот мой символ веры.
Мы с ней прошли через все круги психоанализа, и эти речи не в новинку ни мне, ни ей. Я киваю, но мое спокойствие бесит ее, и она начинает колоть глубже, чтобы задеть меня за живое.
— Я беременна, Лео, — вдруг признается Старла с деланой небрежностью, и, как я ни сдерживаюсь, эта новость высекает у меня искру чувства.
Она не утратила способности читать в моей душе, по ее лицу наконец разливается удовлетворение.
— От одного парня из Милледжвилла, похоже, — рассказывает она подробности. — Не знаю его имени. Вообще ничего о нем не знаю. Я была у доктора, он советует сделать аборт. Но я еще точно не решила. — На ее лице появляется мечтательное выражение. — Знаешь, в глубине души мне очень хочется ребенка.
Моя жена живет в странном, извращенном мире, но в этих словах звучит нота надежды, пусть слабая, едва различимая.
Я глотаю наживку. С моих губ готовы сорваться слова ободрения, предостережения, не знаю чего — что обычно говорят таким людям, как Старла, когда они замахиваются на непосильную задачу. Она видит, что пробила брешь в моей обороне, и с кошачьей точностью наносит последний удар.
— Понимаешь, Лео, других детей у меня может и не быть, — как бы невольно вырывается у нее. — Я ведь сделала аборт. От тебя. Была двойня. Оба мальчики. Я спросила. Сказали — мальчики.
Почва действительно уходит у меня из-под ног, в глазах темнеет, кровь приливает к лицу, и кожу жжет, как огнем. В трех чарлстонских семействах ко мне обращаются «дядя Лео». За эти годы я стал крестным отцом для дюжины детей и горжусь этим званием. Титул «крестный отец» доставляет мне огромное удовольствие, потому что я не верю, что когда-нибудь стану просто отцом, имея такую жену, как эта несчастная, обреченная женщина. Я верил, что сделаю Старлу счастливой, если предложу ей жизнь, в которой не будет вражды, нужды, ненависти. Я не представлял себе, что есть люди, которые так рано и так близко познакомились с темной, отвратительной стороной жизни, что не могут прожить и дня без разрушительной какофонии хаоса. Старла именно такой человек. В ту пору, когда я повстречал ее, она уже была погибшей душой. Теперь я знаю, каковы самые страшные слова на свете — это те, которые однажды, в порыве невинности и неведения, я сказал Старле: «Я изменю тебя».
И вот я сижу, пораженный ее безжалостным признанием, что она убила наших нерожденных детей, и не чувствую ничего, кроме горечи, которая кажется бездонной. На мгновение меня охватывает желание размозжить ей голову каминной кочергой. Но оно улетучивается, едва я оборачиваюсь и вижу растерянность в ее глазах. Растерянность — наиболее характерная и ужасная ее черта. Это проявление неизлечимого душевного недуга. Один психиатр из Майами определил его как «расстройство личности пограничного типа». Когда я спросил, что это значит, он ответил: «Это значит, что вы в жопе, дорогой мой. И она в жопе. Я могу напичкать ее лекарствами, но это все, что я могу. „Пограничники“ своенравны, эгоистичны, жестоки. Их цель — заставить окружающих страдать. И как показывает мой опыт, с этой задачей они справляются прекрасно». Каждый раз, когда в разговоре с психиатрами упоминается термин «пограничник», на их лицах невольно мелькает страдальческая гримаса. У меня не только лицо, все тело сведено такой гримасой.
Как всегда бывает во время наших встреч, причинив мне вдоволь боли, Старла успокаивается, и в ее голосе появляется покаянная интонация, которой не следует доверять.
— Ты сердишься на меня, Лео? — спрашивает Старла. Не получив ответа, она ставит стакан с вином на стол и говорит: — Прошу тебя, Лео! Не сердись. Я не хотела этого говорить. Я так мучаюсь, когда обижаю тебя. Я отравила тебе всю жизнь. Ты должен ненавидеть меня. Пожалуйста, я прошу тебя: ну возненавидь меня. Ударь! Убей! Избавь меня от этого кошмара. Я сумасшедшая, Лео. Совсем чокнутая. Полная шиза. Я не знаю, не знаю, как мне быть!