Талисман цесаревича (СИ)

Как положено в эту эпоху, я опустился на колени и рассыпался в благодарностях. Передо мной упал кошелёк.
— Жалую тебя поручик Булгаков тридцатью червонцами за отличную службу, за удачные манёвры.
Императрица повернулась к солдатскому строю:
— Выражаю вам своё монаршее удовольствие, братцы-солдатики!
— Рады стараться, Ваше императорское величество!!! — рявкнули мои бойцы, да так, как будто неделю репетировали.
— А что за песню вы пели, когда я вас повстречала?
— Строевая песня, я сочинил. — отвечаю.
— Очень мне она понравилась. Споёте ещё?
— Так точно! — и повернувшись к строю:
— На месте шаго-о-ом МАРШ! Песню «Соколы» запеВАЙ!
Гриша затянул:
 
 
Взвейтесь, соколы, орлами.
 
Полно горе горевать!
 
То ли дело под шатрами
 
В поле лагерем стоять.
 
 
Императрица заулыбалась, Потёмкин тоже. Придворные за их спинами одаривали нас взглядами различной степени высокомерия. Нормально смотрел и искренне улыбался только наследник престола. Чёрт возьми, а может он не настолько плох, как о нём писали в учебниках?
 
 
Лагерь — город полотняный,
 
Морем улицы шумят,
 
Позолотою румяной
 
Медны маковки горят.
 
 
На повторах включаем посвисты и гиканье — нынче это в моде.
Хорошо, что я заранее обеспокоился переделать последний куплет, убрав «русского царя», заменив царицей.
 
 
Славься русская земля
 
Слава матушке — царице
 
Слава вере православной
 
И солдату молодцу.
 
 
— Изрядно, изрядно! — довольно улыбнулась Екатерина — И эту песню ты сочинил?
— И эту и ещё несколько, Ваше императорское величество!
— Значит, не зря я тебя пожаловала. А для гвардейских наших полков строевые песни сочинишь?
— Отчего же не сочинить, Ваше императорское величество, сочиню, коли есть на то Ваше августейшее желание.
— Есть такое желание, значит, договорились. Благополучной тебе службы, поручик Булгаков, не забудь заехать за указом.
Кавалькада умчалась, а мы остались. Я заглянул в расшитый золотыми и серебряными нитями кошель. Действительно, тридцать золотых монет. Ага! Пора делать красивый жест, и я командую:
— В одну шеренгу становись!
Пошел вдоль строя и каждому солдату вручаю по червонцу:
— За усердную службу!
Солдаты берут монеты дрожащими руками: ещё бы! Огромная сумма для человека, который до сих пор держал в руках разве что грошики, алтыны да пятаки. Но не это главное: они держат в руках подарок самой императрицы! Наконец до кого-то доходит:
— Ваше благородие! Царица-матушка одарила тебя, а ты с нами поделился, как же так?
— А так, братцы. Вы всё это время учились, проявляли усердие во всём, а как пришло время показать себя, не заробели, не потерялись. Я же говорил вам, что вы ольшанцы, а не невесть кто! Попомните моё слово: все вы станете унтерами, а кто-то и офицерами. Главное поддерживайте меня как сегодня, а за мной дело не встанет.
Возвращались обратно бодро, с песней, печатая шаг.
По возвращению я бросился искать ротного.
— Так оне у его высокоблагородия! — ответил мне денщик Ливина в его избе.
Шагаю к Рохлину, и застаю там тихую офицерскую пьянку. Да-с судари мои и сударыни! Я стал офицером через двести с лишним лет от этого времени, но офицерская пьянка как процесс осталась такой же: два благородия сидели у стола, на котором стояла бутылка и какая-то скромная закуска, трепались о службе и периодически чокались стопками. Когда я вошел, благородия повернулись ко мне:
 
— Булгаков? Быстро ты вернулся, я думал, что ты прогуляешься до вечера. — удивился Ливин.
— Ваше высокоблагородие! Ваше благородие! — по очереди отвешиваю короткий поклон офицерам — Представляюсь по поводу присвоения мне звания подпоручик! — рапортую я, и у Рохлина даже упала вилка, которой он уже подцепил грибок.
— Ты чего там буровишь, нечастный? Никак сбрендил? — любопытствует он.
— Никак нет, Ваше высокоблагородие! С разумом у меня всё в порядке. — успокаиваю я его — Разрешите доложить обстоятельства?
— Докладывай, только кусаться не надо. — улыбается он — Говорят, все сумасшедшие кусаются, а я этого страсть как не люблю.
— Во время следования к полигону нас встретила Её императорское величество Екатерина Алексеевна. — и я рассказал обо всём, что сегодня произошло.
Офицеры, надо отдать им должное, не возревновали к чужому успеху, а наоборот порадовались за меня и предложили свою помощь:
— Что же, подпоручик Булгаков, раз такое дело, садись за офицерский стол. — вынес решение Рохлин — Будем думать, как тебя снарядить, чтобы ты не уронил чести полка в монарших глазах. Кстати, выпьем за Её императорское величество!
Ливин потянулся, достал с полочки ещё одну стопку, и разлил водку. Пили стоя, ибо так положено. Кстати сказать, водка этого времени мне нравится куда больше той, из будущего. Впрочем, это совсем другой напиток, называемый хлебным вином: крепость, на мой взгляд, от двадцати до тридцати градусов. Водочка мягкая, ароматная и пахнет зерном, из которого её выгнали — рожью, овсом, ячменём или пшеницей. Я деревенский, а потому зерно способен отличить и на запах.
— Что, Булгаков, я смотрю, тебя аж подбрасывает от восторга? — добродушно осклабился Рохлин.
— Не стану скрывать, Ваше высокоблагородие, слегка потряхивает. — признался я.
— Молодость, молодость! — философически вздохнул Ливин — Мне бы в молодости такой случай… Впрочем, я чертовски рад за Юрия, хороший из него получается офицер, как думаешь, Степан Осипович?
— Примерно так же и думаю. Твой случай был, Пал Палыч, не гневи бога. Ты и чина не потерял, и вообще жив остался. А что из кавалергардов попал сюда, так ведь и выбраться сумеешь, когда с умом к делу подойдёшь!
— И то верно, Степан Осипович. Благодарение господу за его милости к грешным чадам своим. — кивнул Ливин, а Рохлин продолжил свою мысль:
— Я о другом мыслю. Надо следует, как положено, снарядить Булгакова, неровён час, пострадает за нарушение формы одежды. Что думаешь? Ты лучше знаешь тамошние порядки.
— Что думаю, что думаю… Думаю, что у Юры есть отличный мундир, у хорошего портного строил, и сукно и прибор на нём, всё высшего сорту. Туда он должен явиться унтером, поскольку указа о производстве в чин в собственных руках не держал. А вот как только получит на руки бумаги, он обязан тут же облачиться в знаки своего нового состояния.
— Где ж их взять? — вздохнул я — Это в городе хорошо. Зашел в лавку, да и приобрёл то, что нужно, а здесь…
— Не волнуйся, Юрий. — покровительственно усмехнулся Рохлин — Есть у меня горжеты. Я, брат все свои горжеты храню. Мечтаю, что как в отставку уйду, на стену, на бархатный подклад повешу, в резную рамку. Дам я тебе горжет. А где же взять остальное?
— У меня имеется. — помаячил ладонью Ливин — и шарф дам, и висюльки, и шляпу дам с офицерским плюмажем.
— А шпагу я дам свою, она у меня удачная, не раз вызволяла из затруднительных положений.
  
Глава 5
 
Как раз в это время, в кабинете императрицы происходил небезынтересный разговор. Екатерина удобно расположилась на оттоманке и по ягодке кушала изюм. Григорий Потёмкин сидел за небольшим столиком, и перебирал бумаги, только что доставленные ему секретарём. Напротив Екатерины в креслах сидели цесаревич и его жена, Наталья Алексеевна. Молодую чету не столь часто приглашали в кабинет императрицы, и вообще Екатерина старалась держать наследника, что называется, «в чёрном теле», поскольку передавать ему престол она не собиралась. Павел может и хотел бы царствовать, но не видел ни малейшей возможности сделать это. В общем, внутри августейшего семейства шла яростная холодная война, но приличия соблюдать всё же требовалось, вот Екатерина иногда и беседовала с «тяжёлым наследством», как она именовала сына. Сейчас ей пришла в голову идея, что если отселить от себя нелюбимого сына и его слишком амбициозную жену, то станет несравненно легче. Впрочем, в качестве утешения можно сунуть мальчишке в руки какую-нибудь игрушку, и пусть забавляется.