Бумажные души

– Где я? – Каспар наморщил лоб и огляделся.
– В больнице, в Стокгольме, – ответил Луве. – Тебя позавчера прооперировали.
Мальчик отпустил его руку.
– Улей, улей… – Он приподнялся на локтях и потеребил повязку на предплечье.
– Больно?
– Нет… – Каспар сел в кровати. – Рука чешется.
Прежде Луве избегал прямых вопросов, которые мальчику явно были неприятны, но теперь вопросы звучали совершенно естественно.
– Ты порезался, но рана заживает хорошо. – Луве кивнул на Лассе, сидевшего на другом стуле, в изножье кровати. – Помнишь нас с ним?
– Ларс, Лассе. По-ли-цей-ский… Луве. Пси-хо-лог. Женщина-мужчина.
Луве неожиданно для себя рассмеялся, отчего и Лассе улыбнулся, но мальчик как будто не заметил, что насмешил их. Он снова затеребил повязку.
“Женщина-мужчина”, – думал Луве. Слово, сконструированное ребенком или человеком, который никогда не слышал слов “трансгендер” и “небинарный”. Мальчик произносил слова “полицейский” и “психолог” с ударением и по слогам, а значит, названия этих профессий ему тоже незнакомы.
– Ты хорошо запоминаешь имена, – заметил Лассе. – Можешь сказать, как зовут тебя самого?
Мальчик пальцем указал себя на грудь.
– Каспар Хаузер – не настоящее имя… Имя у меня украли. Ненастоящие имена крадут жизнь.
Лассе с задумчивым видом сцепил пальцы на колене.
– Ты знаешь, сколько тебе лет?
– Долго в лесу. – Мальчик покачал он головой. – Раньше мы знали… Сейчас трудно.
– А в каком году родился, знаешь?
Луве заметил, что мальчик как будто выжидает. Он отвернулся и начал чесать под повязкой.
– Сейчас две тысячи девятнадцатый год, – напомнил Лассе.
– Я помню документ, – пробормотал наконец мальчик и потер глаза. – Два, девять, ноль, восемь, два, ноль, ноль, ноль. День, месяц, год.
Двадцать девятое августа двухтысячного года, подумал Луве. Лассе, судя по выражению лица, сделал тот же вывод.
Мальчику – нет, не мальчику, юноше – через два месяца исполнится девятнадцать. Во всяком случае, если он сказал правду.
– Что за документ? – спросил Лассе.
– Квадраты… Цифры. Имя. Синяя печать…
– То есть ты говоришь о дне своего рождения?
Каспар кивнул и по-юношески хрипло прибавил:
– Документ из Тронхеймского регистра записей гражданского состояния.
  
Глава 46
 
Мидсоммаркрансен
 
– Я соскучилась по тебе, Юхан, – сказала Жанетт. На столе в гостиной стояла пенопластовая коробочка с остатками тайской еды.
– И я по тебе, мама. – Юхан что-то прошептал, и в трубке послышался еще один голос. Да, в Сан-Франциско же сейчас начало седьмого утра. Наверное, девушка Юхана тоже проснулась.
– После занятий я еще позвоню, по скайпу, – пообещал сын. – Поговорим подольше.
Они попрощались, и Жанетт нажала “отбой”. Интересно, помнит ли Юхан, что сегодня канун Мидсоммара? Там, в Калифорнии, день летнего солнцестояния вряд ли празднуют так, как здесь, в Стокгольме.
Мидсоммар в Мидсоммаркрансене. Жанетт напомнила себе, что район получил название от таверны, в XVIII веке располагавшейся здесь, на Сёдертельевэген. Дверь кабака украшал венок из цветов. Может, стоит все же выпить сегодня пару кружек пива и прогуляться до Винтервикена.
Уже три часа, а она все еще в трусах и майке. Жанетт встала с дивана, но, когда начала подниматься по лестнице, раздался звонок в дверь, и она спустилась.
По ту сторону двери виднелся в матовом окошечке человек с широкими плечами и лицом, которое показалось Жанетт знакомым.
– Это ты, Шварц? – удивилась Жанетт.
– Ага…
Жанетт быстро натянула спортивные шорты и открыла дверь.
– У тебя же сегодня выходной?
У Шварца через плечо висела черная компьютерная сумка. Упаковку пива он пристроил на костыле.
– Да ну, “выходной”. Что мне делать-то? Хороводы водить с самим собой?
Пять минут спустя они уже сидели в гамаке за домом. Шварц достал ноутбук.
– Ты точно можешь работать?
– Точно, – заверила Жанетт и открыла пиво зажигалкой.
Жанетт много лет считала Шварца простоватым беспечным парнем, слегка ребячливым и отчасти недалеким. Но в последнее время ее взгляд на него изменился, а может, изменился сам Шварц. Его прямолинейность вызвала к жизни ее прежнюю сущность, ту стойкую Жанетт, которая обеими ногами стояла на земле и никогда не чувствовала себя одинокой или брошенной.
 
Жанетт отпила пива. У него был вкус выходного дня, и Жанетт захотелось курить.
– Олунд сказал, что твой разговор с Кларой Бундесон не дал ничего нового.
Шварц кивнул.
– За исключением того, что она точно разговаривала с Владимиром, и не раз. У мелких свои представления о клятвах. До вчерашнего дня Клара помалкивала. И знаешь почему?
– Почему? – спросила Жанетт, доставая сигареты.
– Потому что они поклялись на мизинчиках, что никому не расскажут про этот разговор, – усмехнулся Шварц. – Железная логика для трехлетки.
– И о чем они говорили? – Жанетт закурила.
– О чем – не очень понятно, но Клара, похоже, думает, что этот Владимир водит автобус. Может, он ей конфеты давал или игрушки, а может, и нет. Ей было трудно вспомнить. Но она сказала, что он симпатичный и хорошо пахнет.
– Хорошо пахнет?
Шварц пожал плечами.
– Ну да. В трейлере у Йонни не сиренями пахло, так что Кларе, наверное, не с чем сравнивать. Да это и не так уж важно. Сегодня утром я посмотрел запись с камеры видеонаблюдения, о которой мы раньше не знали.
Щелчком мыши он вызвал к жизни запись с высоко расположенной видеокамеры. На экране появились строительный забор вдоль оживленной магистрали и частично скрытая этим забором площадка, на которой стояли с десяток машин.
– Камера расположена на соседнем здании, тоже на Кварнхольмене, – пояснил Шварц. – Семь тридцать пять вечера. А теперь смотри.
На краю импровизированной парковки на пару секунд появились спины двух бегущих мужчин. Секунд через десять после того, как они исчезли, в кадре возник третий.
– Мы видим, как Владимир, Йонни Бундесон и Рикард Стрид бегут друг за другом. В том порядке, как я их назвал.
Шварц перемотал запись вперед, и таймер показал 19.43.
– А вот Владимир возвращается… – Шварц остановил изображение. Расплывчатая фигура на экране замерла, позволяя, однако, разглядеть кепку, бороду и одежду. – Восьми минут ему хватило, чтобы добежать до моста, выстрелить в Бундесона и бегом вернуться.
– Отлично, – одобрила Жанетт. Она уже поняла, что будет дальше.
Подозреваемый в убийстве открыл дверь синего фургона и скрылся внутри. Фургон выехал на дорогу; номерной знак читался, но заляпанный грязью логотип на борту разобрать было невозможно.
– Кому принадлежит машина? – спросила Жанетт.
– “Опель Мовано” две тысячи второго года выпуска, принадлежит одной фирме из Фалуна. Фирма занимается дезинсекцией помещений. А может, занималась… Я проверил. Они, похоже, обанкротились.
– Погоди-ка…
Дезинсекция помещений?
– Я так понимаю, ты тоже подумала о яде? – сказал Шварц.
Жанетт кивнула.
– Об “урагане”.
  
Пер Квидинг
 
“Жизнь и смерть Стины”
 
(отрывок)
 
ДЕВЯТОЕ МАРТА МОЕГО ВОСЕМНАДЦАТОГО ГОДА ЖИЗНИ
Старейшины заменили тебя, Ингар, твоим отцом.
Старейшины говорят: “Для чистых все чисто”.
Старейшины очищают душу ядовитыми цветами.
Пусть все мои отверстия будут зашиты суровой нитью. Иначе я умру.
Вчера вечером я перечитала то место о Тинтомаре [11], где она видит сына Божия, Спасителя, в большом алтаре в церкви Святой Клары, и говорит: “Да, верю: быть мертвым поистине божественно”.
Мне нечего добавить. Это последняя написанная мною строка.
  
Глава 47
 
Белая меланхолия
 
Сейчас начало марта моего восемнадцатого года жизни. Пе и Эм уехали на юг. Мать Ингара осталась дома с Видаром, и отец Ингара увел меня к озерцу. Я не была там с прошлого лета, когда мы нашли в камышах Черного человека. Сейчас мы проходим мимо озерца, я останавливаюсь и смотрю на берег. От камышей мало что осталось, только одинокие, пушистые от мороза белые стебли торчат изо льда.