Полудержавный властелин (СИ)
Да… Даже в тусклом свете свечи открытые сундучки мерцали ну очень призывно, заставляя вспомнить всякие пиратские легенды, но один маленький ларец меня удивил содержимым — плотно набитыми в него бумагами.
— Заемные, закладные и долговые письма, — пояснил Ховрин.
Я вытащил несколько и поднес к лампе. Десять рублей, тридцать с полтиной, ого, сто сорок пять! Может, векселя внедрить?
— И много таких?
— Нет, княже, больше товаром или деньгами отдают. Письма изредка, когда сумма велика.
Да и к чему? Торговый оборот у нас на подъеме, значит, пока можно и без векселей. И тем более без ассигнаций. Нашлепать их невелика сложность, но, блин, надо же понимать менталитет — это мне или Диме пришлось привыкать к полному отсутствию мгновенных транзакций, безнала, брокеража и прочего онлайн-банкинга, местные же воспринимают деньги только и исключительно в виде металла. Ну, может еще шкурок. И вот этим людям, которые со скрипом внедряют ульи-колоды, навязать еще и бумажные банкноты? Нафиг-нафиг, рехнутся еще от новизны. Пока расписки, потом их перепродажа и так далее. Умеренность и аккуратность, ага.
— Вот князь-Дмитрия присылки, — Владимир распахнул несколько сундуков у дальней стены.
В глаза мне плеснуло золотое шитье и матовый блеск драгоценных камней. Матовый потому, что камни тут не гранили, а только шлифовали. Стоп, а не ввести ли мне огранку? Это же можно будет как подняться! Камни с востока обрабатывать и в Европу! Но я уже привык все грандиозные планы примерять к возможностям. В голову тут же полезли вопросы — а чем шлифовать? А на чем тренироваться? А как? На собственно драгоценных камнях — так это разориться можно, пока руку набьют, а на заменителях не увидишь, как камень играет на свету. Но узелок на память я завязал, тема-то прибыльная.
В Диминых сундуках лежали монеты — нобли-корабельники, флорины и дукаты, краковские гроши, литовские пенязи, наши куны и чешуйки, вот прямо запускай руки и пересыпай, пересыпай, слушая сладкий перезвон денежек. По географическим причинам арабских дирхемов или туранских тенге у него было мало, зато они водились в моих сундуках. Но уже заметную долю составляла новая московская копейка — с гуртом и Георгием Победоносцем.
— Хорошо ли нашу копейку принимают, Владимир Григорьевич?
— Куда как хорошо! Казань даже свои деньги не чеканит, незачем. В Хаджи-Тархане мыт и тамгу только копейкой и требуют.
Вот и хорошо, вот и ладушки.
А еще сосуды из серебра и золота, цепи золотые и рыцарские пояса — истинно, истинно пиратский клад! Взял я парочку «на золотых чепех с каменьем» в руки, взвесил, вспомнил, из-за чего уважаемые люди чуть не разодрались, да и положил их обратно.
Перебрал еще паникадила золоченые, подсвечники серебряные, жемчуг речной и привозной, бурмицкое зерно[i] — тоже хороший товар, в Европу на ура идет. А вообще даже на первый взгляд, за десять лет казна выросла раза в три, но это нужно взвешивать и переучитывать.
— Как записи ведут?
— По твоему слову, княже. Все монеты делят по весу и отдельно записывают, прочее тоже взвешивают. Уже почти все перебрали, только казанская добыча по сей день так и стоит.
Казначей уловил мой недовольный взгляд и зачастил:
— Там немного, все больше оружие белое, с золотой насечкой и каменьями, но его в твою оружейную палату передали.
Я отмахнул рукой и перешел дальше.
— Ух ты! — в очередном сундучке лежали гнутые золотые пластины с филигранным узором.
— То шелом пращура твоего, Ивана Красного.
— Не похоже…
— От небрежения изломан, с князь-Дмитрия Донского времен хранится.
Я покрутил пластины, приставил их друг к другу… Та-ак, это что же, шапка Мономаха в формате «сделай сам»?
— Пластины эти передай в великокняжеские мастерские, златокузнецам, пусть они их в шапку соединят. И крест в навершие поставят.
А меховую опушку любой скорняк приделать сможет.
— Здесь все добре, надо бы о прочих доходах потолковать.
— Ко мне прошу, княже, — поклонился Ховрин, — заодно отобедаем, окажи честь!
Согласиться — потерять время, отказаться — обидеть зря. Хотя… глядя на меня, ближники понемногу меняли свой режим, уже никто не спал днем по два часа и не сидел за столом по три, сократив эти важнейшие дела до одного часа. Значит, обедаем.
— Надо бы, Владимир Григорьевич, к церкви еще один придел пристроить, во имя апостола Матфея.
Предложение Ховрин встретил с пониманием — Левий Матфей был мытарем и потому считался покровителем всех, кто имеет дело с деньгами. Но смысл был не в святом.
— А под приделом — подвал, только не для казны.
А вот тут я удостоился удивленного взгляда.
— Ну вот как нам сейчас о важном и тайном поговорить надо, а кругом прислуга, домочадцы. А так — сели в подвале, затворили двери и толкуй, сколько влезет.
Идея переговорной упала на подготовленную почву, тут посекретничать или уединится — целое дело. Все время рядом жены-дети, служки, чашники-ключники, практически невозможно, чтоб никого рядом не было. Я, дабы побыть одному, в крестовой палате запирался, типа молился, а вот как остальные из положения выходили — не знаю.
По случаю непостного четверга у Ховрина подавали мясное. Скромно, все-таки будний день: студень в честь визита князя (все уже знали, что люблю и всегда старались попотчевать), летние щавелевые шти, а ко штям яйцо, грудь баранья верченая с шафраном, язык говяжий под простым взваром, курник да пирог с рыжиками. Ну и заедки всякие, квасы-морсы, груши в меду и тому подобное, так, легкий перекус.
— Дегтярную и поташную торговлю все под твою милость забрали, — докладывал за едой Ховрин, — многие поначалу противились, но распробовали и теперь за уши не оттащишь.
Ну ясный перец. Я же не экспроприациями занимаюсь, я людям заработать даю, а попутно избавляю их от всего головняка со сбытом и логистикой. Зато перед Ганзой, Хорезмом и прочей Персией выступаю уже монополистом. Так-то мелкие производители все норовили друг другу цену сбить, а я, наоборот, понемногу поднимаю. Деготь же наш всем нужен, никакой другой смазки, кроме сала, почитай, и нету. А в одной Германии телег столько, что можно смело дегтепровод строить. И торговать, как у нас водится, углеводородами.
Но пока гоним сырье, а надо выходить на технологичный экспорт. Для начала хотя бы поднять степень переработки — димины алхимики и алфизики до сих пор с перегонным кубом для дегтя возятся. Спирт на ура выходит, с нефтью тоже разобрались (хотя и ценой четырех трупов, да правила техники безопасности всегда кровью писаны), а вот с дегтем пока затык. Но сделают, никуда не денутся.
— С этого лета твои путные бояре да прикащики пеньковую торговлю забирают.
— Вотчинники как, противятся?
— Нет, — улыбнулся казначей, — видели, что с поташем и дегтем сладилось, вот на то же и надеются.
— С пушниной что?
— Стекло с твоих гут в Гусской волости доброе идет, сыроядцы хорошо на рухлядь меняют. На Вятке повелением Дмитрий Юрьича торговый двор поставлен, сколь шкурок не есть — все скупает. Також и в новгородских землях, но больше в Устюге и Белозере.
— Сами везут?
— Сами, поначалу не шибко, теперь с каждым днем больше.
Вот и хорошо. Ползучая монополия на четыре вида экспортного и весьма востребованного сырья замыслена как средство «прибрать» Новгород. Для этого мы перехватываем каналы сбыта пушнины, перепродавая ее в Новгород даже без выгоды. А все ради того, чтобы в нужный момент иметь возможность устроить санкции, торговую блокаду, демпинг и прочие инструменты экономического принуждения.
Потому как внеэкономическими методами завоевать Новгород, наверное, можно и я даже не исключаю, что это будет быстрей и дешевле, но…
Во-первых, Дима настаивает на том, чтобы все порешать миром и ради этого наращивает промосковскую партию в вечевом городе. Во-вторых, лично мне поперек горла сама идея устраивать войну русских с русскими, пусть они и называют себя суздальцами и новгородцами или еще как. Мало нас, и совсем негоже своими руками народишко истреблять. Вот посадников, тысяцких, старост и бояр, кто только о своем кошеле и думает — святое дело, да только они одни в бой не пойдут, а потащат с собой сотни простого люда. Ничего, купим их с потрохами, вывезем в разные земли — пусть поднимают промыслы, а не Ганзе в рот глядят.