Ступени великой лестницы (сборник)
Ганс Берман запил, и дальнейшие перемены не заставили себя ждать.
Лично для Руди перемены эти выразились в том, что нежная, розовая кожица его детских ножек сменилась загорелой и грязной кожей ног вечно рвущего свои сапоги мальчишки, и в том, что уважаемый золотых дел мастер не переставал добросовестно и честно повторять одну и ту же фразу, отчеканивая каждое слово:
— Если ты будешь так быстро рвать свою обувь, то я тебя, подлеца, в сапожники отдам.
Надо отдать справедливость покойному золотых дел мастеру, он не бросал на ветер своих слов, дело кончилось тем, что Руди действительно был отдан подмастерьем к старому Гельдеру — соседу и отдаленному родственнику.
У Гельдера Руди пришлось обосноваться надолго.
Вскоре после того как Руди покинул родительский дом, мальчик остался круглым сиротой. Смерть унесла в могилу почтенного Ганса Бермана.
Сестер Руди приютили сердобольные соседи, а самого Руди взял на воспитание бездетный старый Гельдер.
Вскоре честный старик принужден был сознаться своей половине, с которой привык делить все свои мысли и чувства:
— Знаешь ли ты, мой друг? Из Руди никогда хорошего сапожника не выйдет, вот что! Человек, который способен износить в месяц пару самых крепких сапог, должен пойти по другой части. Я думаю, что если мне удастся сделать из него священника, — это будет не многим хуже, чем шить сапоги.
Так была решена участь Руди. Мальчика определили в школу.
Ученье давалось Руди трудно, и не раз старому Гельдеру приходилось аргументировать свои нравоучения, на которые он не скупился, крепкими подзатыльниками и оттягиванием ушных раковин школьника.
Но судьба мальчика была предопределена. К двадцати годам Руди закончил образование.
Юношей он вырос довольно слабым и малокровным и удивительно равнодушным ко всему, что его окружало. Еще в школе учителя обращали внимание на это совершенно неестественное для ребенка равнодушие и апатию ко всему, с чем только мальчик приходил в соприкосновение. Как-то инстинктивно чувствовалось, что его тихое поведение могло быть объяснено только робостью.
Но наиболее странным в его поведении было отношение к женщинам. Он боялся девчонок и всегда постыдно ретировался перед ними. Завлечь его в игру, в которой принимали участие девочки, было делом совершенно невозможным. Казалось, что он испытывал настоящий страх перед женщинами, страх, выросший на какой-то болезненной почве. Будущий пастор ни разу не обнял и не поцеловал ни одной девушки, целыми днями он просиживал на большом пне тысячелетнего дуба, сломанного бурей, и глядел на зеленые ивы в неведомую даль. В эти часы кажущегося «бездумия» сложился характер молодого человека.
Таким образом складываются характеры большинства безвольных и бесцветных молодых людей, предоставленных самим себе в деле духовного воспитания и развития.
Ни о чем не думать — это значит думать о самом страшном. И смутные, расплывчатые мысли молодого Руди, мысли, существование которых было ему самому неясным, шаг за шагом, минута за минутой, день за днем, — выковывали в нем тот странный и ненормальный взгляд на вещи, которым отличался характер Рудольфа Бермана.
Старый Гельдер был очень доволен поведением своего приемыша.
— Ну, чем же он уже теперь не пастор! — почти радостно восклицал он, хотя нельзя не сознаться, что минутами честный старик негодовал на своего питомца, стараясь скрыть это от посторонних, но про себя награждал молодого человека весьма нелестными эпитетами: «кастрированная курица», «тесто без дрожжей» или что-нибудь в этом роде.
Старик не мог не возмущаться. В эти минуты он вспоминал свою молодость и былые похождения.
— Да, да, так это именно все и было… ну-с, а потом, — тут уже старик выдавливал из себя нечто, напоминавшее вздох разочарованного человека: — а потом пришлось венчаться!
В этом месте воспоминаний сразу выплывал перед глазами образ фру Эльзы в том виде, в каком фру Эльза была в настоящее время, и почему-то этот образ являлся всегда в длинной ночной сорочке, с ночным чепцом на редких, жидких волосах.
Тогда Гельдер вздыхал еще раз, и в нем начинали шевелиться по отношению к Руди более мягкие и нежные чувства.
Затягиваясь крепко из своей длинной, прокуренной пенковой трубки, он меланхолически изрекал:
— Гм… что ж? Может быть, и прав молодчик! — и неизменно добавлял свою любимую фразу: — В конце концов, это все оказывается одним сплошным обманом!
Юноша Руди, незаметно превратившись тем временем в Рудольфа Бермана, к неописуемому удивлению всех его знавших и даже к ужасу фру Эльзы, старавшейся видеть во всем что-то сверхъестественное, быстро закончил курс семинарских наук и, блестяще сдав экзамены, был посвящен в сан священника.
Вскоре пастор Берман прибыл в родной городишко.
Он сам, по своему усмотрению, избрал себе деятельность миссионера и наметил голландские колонии как арену своей предстоящей деятельности.
Приехал он в сонный Горинхем всего на несколько дней, чтобы может быть навсегда покинуть родную страну непролазных болот, которые упрямыми руками человека превратились в изумрудные нивы, сады, желтые поля и пышные огороды.
Пастор Берман шагал по улочкам крупными шагами, смело и открыто глядя в глаза всем встречным.
Была весна, яблоня и вишня стояли в цвету, мохнатые крылья дедушкиной мельницы лениво кружились от теплого весеннего ветра. А вдали с веселым визгом, песнями, криком, постукивая деревянными подошвами сапог, новые люди — новые юноши и девушки вели хоровод.
Некоторых из них узнал пастор Берман.
Он помнил их еще детьми, в запачканных, грязных платьицах, с черными, смешными, похожими на крысиный хвост, косичками за спиною, на которых никто-то и внимания не обращал!
А вот… вот они и выросли!
Как же это произошло?
Холодные мурашки медленно проползли за сутаною священника, неприятно раздражая затылок, шею и поясницу.
Что заставило молодого человека, сомневающегося в присутствии бога, посвятить себя тому, во что он не верил?
В этом и была необъяснимая загадка его характера.
Тут уже сказалась и другая, не менее яркая сторона характера пастора Бермана — его доведенное до совершенства ханженство.
По приезде на Суматру началась новая, скучная жизнь, подкрепляемая черным кофе, разбавленным пополам коньяком, жизнь, протекавшая изо дня в день среди хитрых, коварных и непокорных язычников, чья связь с природой была еще так сильна, что оторвать их от нее могло только вековое насилие, обман, ложь и угроза, одним словом, все то, что принято подразумевать под словом «колониальная культура».
И так бы, вероятно, и окончилась эта скучная жизнь постоянно лгущего и никому не нужного человека, если в один прекрасный день бесцветная жизнь пастора Бермана вмешательством дьявола, принявшего образ нагой молодой девушки, не пошла по иному руслу.
ПОИСКИ МИСТЕРА УОЛЛЭСА
Мистер Уоллэс, первоклассный сыщик, прошедший тяжелую школу Скотлэнд-Ярда, великолепно сознавал, что в пасторе Бермане он встретил очень сильного и умелого врага.
Ведь он, мистер Уоллэс, только недавно прибыл сюда с желто-туманных улиц грохочущего Лондона, тогда как пастор Берман вполне уже акклиматизировался здесь, ознакомился великолепно с местностью, обычаями, настроением и нравами туземцев.
А это было так же важно для успешного ведения поисков, как и для успешного препятствования им!
Знакомству с Ван-ден-Вайденом и его зятем мистер Уоллэс почему-то не придавал большого значения.
Ему необходимо было проверить пастора Бермана и он, уезжая от священника, предложил ему не сообщать сэру Ван-ден-Вайдену о происходившем между ними разговоре и, конечно, не делать никаких попыток к тому, чтобы устроить с ним встречу, так как это может помешать успешному ведению дела.
Исполнение этой просьбы должно было показать, насколько пастор заинтересован в поисках Лилиан.