Временно

— Это было всего лишь раз! Всего только раз!
— О, я тебя умоляю. Я знаю о твоих краденых сапогах. О дирижабле. Я даже знаю про ведьму. Кого ты хочешь обмануть, девочка?
— Фаррен, как ты могла так со мной поступить? Я не понимаю.
— Она боится потерять Фаррен или нас? — потрясенно кричит один из парней.
— Не обращайте на нее внимания, — пытается успокоить всех мой самый любимый парень, — тише, тише.
Я слышу, как они утешают друг друга, поддерживают друг друга этой ночью, предназначенной для празднования. Вот она я, все разрушившая сама. Вот она я.
— Я очень удивлюсь, — говорит мой самый любимый парень, — если она вообще знает наши имена.
Звонок обрывается.
В баре я трачу свой заработок на лучшую бутылку.
— Мальчишник! — говорю я бармену.
Поднимаю тост за их брак, за их будущее, за моих парней, чужих почти мужей, за полдники с ними и солнечные ожоги, за шеи, которые они позволяли мне гладить. За их обкусанные ногти, их нежные руки, усы и мышцы, за то, что держали мои ноги на своих коленях, чтобы мне было удобно. За то, как хотели меня и как сдерживались, чтоб не кончить, за их неуверенность, за то, как лениво потягивались по утрам и простыни прижимались к их коже, а подушки выскальзывали из-под голов, падали в необъятный космос между кроватью и стеной. Я вспоминаю, как встречала их в других барах, в ресторанах, на пробежках и на скамейках. Видела, как они поднимают тяжести и опаздывают. У нас были счастливые моменты и просто нормальные моменты. Мы вместе ходили на живые концерты. Нас приглашали на вечеринки на крышах небоскребов, на сбор фруктов, на всякие фестивали и даже на свадьбы. У нас были быстрые свидания и затяжные свидания, и просто отличные свидания. Мы все перезнакомились друг с другом. Они вошли в мою жизнь, точно эстафетная команда, неся и передавая палочку воскресных свиданий своими быстрыми руками, потными телами, и вот внезапным порывом их несет теперь дальше, вперед, прочь.
Я стучу каблуками краденых сапог по барному стулу в праздничном ритме. Если я верну их той тетке, у которой стащила, она прекратит попытки связаться со мной. А я не хочу, чтобы она их прекращала. Я жажду противоречия, которое добавляет мне в жизнь эта связь. Я поднимаю тост за женщину, живущую со своей обувью. Возможно, ее попросят узаконить их брак.
— С вас довольно, леди, — говорит бармен.
— Вот только этого не надо, а.
Я поднимаю тост за Фаррен и ее новообретенных любовников, за моих старых любовников. Я люблю их. Я скучаю по ним. Как же, черт побери, я скучаю по ним. Мне их не хватает! Я говорю бармену: мой Борис, мой Хуан, мой Хьюго, мой Клод, мой Рико, мой Роджер и Боб. За Пола X. и Пола Д. и даже Пола Р. За Стива и Самира, и Кена, за Давида и Голиафа, за Джека, за Джеффа, за Джерри, за них всех, за всех них, за каждого в отдельности.
«Первая Временная носила фетровую шляпу, — рассказывала бабушка. — У Первой Временной, знаешь ли, было отличное чувство стиля. Изысканное. Первая Временная собирала сумку в офис, а ее офисом был весь мир. Она собирала в сумку монеты, носовые платки, едуна непредвиденный случай, питьевую воду, книги в мягких обложках и паспорт для простоты передвижения. У нее были стрелки на чулках, и она знала, как от них избавиться. Она умела ругаться, как портовый грузчик, но делала это только в порту. Она умела бегать на каблуках! И могла добежать куда угодно. Она нигде надолго не задерживалась.
Когда-то, когда твоя мама была еще маленькой, я знала много временных. Я знала женщину, которая знала женщину, чья троюродная кузина по прабабушке знала женщину, которая была знакома с Первой Временной. Та ей не слишком нравилась. Но кто говорил, что она должна всем нравиться?
Каждую ночь Первая Временная загадывала желание, и желала она стабильности. Она хотела, чтобы стабильность наступила быстро и неожиданно, словно тонна кирпичей, словно рояль, падающий из окна ей на голову. Первая Временная загадывала желание каждую ночь, и кто я такая, чтобы говорить, сбылось ли оно? Это не того рода история на ночь, цыпленок.
 
Первая Временная была готова. В наши дни уже никто не бывает готов. Помни, твоя бабушка пыталась подготовить тебя к чему-то. К чему угодно. Помни, слушай свою маму. Твоя мама не была Первой Временной, но она — не последняя. Она кое-что кое о чем знает».
  
Домашняя работа
 
Я встречаю утро на задворках бара, возле мусорки, воняющей бухлом и склизкой от дождя. Надо мной склоняется лицо мальчика и закрывает солнце, точно низкое облако.
— Поговори со мной, — предлагает он, — вместо того, чтобы говорить с самой собой.
На вид ему не больше семи лет.
— Конечно, — говорю я. — Привет.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.
— Ищу работу.
Он не смеется надо мной, а вместо этого очень серьезно кивает. Протягивает руку, чтобы помочь мне сесть ровно.
— У меня есть для тебя временная работа, — говорит он. — Я тебе заплачу.
Я соглашаюсь пойти с ним к его дому и поработать его мамой. Выбрасываю сигареты в мусорку, наконец забывая этот старый, временный навык. Он ведет меня по аллее сквозь заросли деревьев, мимо тюрьмы, в глубь леса, к полянке, к небольшому кварталу домов, примыкающему к речке. Еце-то в процессе мы переходим улицу, и я понимаю, что он держит меня за руку.
В его квартире никого, да и все здание выглядит заброшенным. В пустых коридорах нет ничего, что могло бы поймать звуки, заглушить их, так что они отскакивают от стен, точно мячики для пинг-понга. Мышиный писк, треск проседающих опор, бумажно-тонкие стены, обклеенные обоями вкривь и вкось. В одном углу находится кухня, в другом — диван. Под ковром на полу скопились тонны пыли.
— Вот, садись, — говорит он и указывает на пол, ногой поправляя уголок ковра.
Мы садимся друг напротив друга.
— А где твоя настоящая мама? — спрашиваю я.
— Ее похитили пираты. Но она скоро вернется домой.
Вспоминаю Дарлу, зубами срывающую крышку с бутылки эля, и храню молчание. Пленники подземелий, добыча пиратов.
Из-под дивана выползает котенок и устраивается у мальчика на коленях.
— Пираты любят котиков? — спрашивает он дрожащим голосом.
— Пираты не мурчат, — говорю я. — Ничего не бойся.
Котенок сворачивается у мальчика на груди и вцепляется коготками в его рубашку, когда он подымается.
— Надень это, — говорит мальчик и протягивает мне мамин фартук, ее тапочки, ее домашнее платье, ее рубашку, ее кожаную куртку, ее маскарадный костюм, ее узкие джинсы, ее ночную рубашку, ее купальную шапочку.
— Твоя настоящая мама была довольно крутой.
— Она и сейчас такая.
Мы садимся за его домашнюю работу, пока он не устает настолько, что щека то и дело соскальзывает с кулака, которым он ее подпирает.
— Все, я устал, — говорит он и забирается в кровать, словно ему гораздо больше лет. — Чувствуй себя как дома.
Мальчик делает ровно то, что обещал, а именно платит мне за готовку, уборку, советы, что я ему даю, и разные истории, что рассказываю на ночь. Иногда я должна сердиться на него, или наказывать его, иногда мне надо даже кричать без причины, грустить, смотреть в окно.
— Вот так? — спрашиваю я, прижимаясь лбом к стеклу.
— Еще отчаяннее, — говорит он, изучая мой взгляд. — Выбери точку за окном и полностью на ней сконцентрируйся.
Я концентрируюсь на цветочной клумбе через дорогу.
— Теперь выбери что-то за этой клумбой, что-то, что можешь видеть только ты.
Я останавливаю взгляд на длинной грациозной лесной твари, хищнике из моего воображения.
— Гораздо лучше, — говорит он, — ты выглядишь по-настоящему грустной.
— Спасибо, — говорю я и улыбаюсь.
Он закатывает глаза:
— Не выходи из роли!
Я стригу его, слежу, чтобы он чистил зубы, и поднимаю повыше, чтобы он мог сплюнуть в раковину. Сажаю его на плечи и кружу по комнате. Покупаю продукты, нарезаю их, кромсаю пучки зелени, ломаю хлеб, помешиваю и встряхиваю, я готовлю еду, руководствуясь вкусом мальчика, скрывая овощи, раскладывая все на тарелке так, чтоб получилась забавная картинка. Я поставляю питательные вещества в организм растущего мальчика. Остатки складываю в контейнеры и заполняю ими холодильник.