Временно

Конечно, конечно! Я беру у нее повязку и натягиваю на глаз. Перл поправляет ее и гладит меня по щеке. Мы идем в мою каюту и завязываем там уже другие узлы.
Временные работники измеряют свою беременность не неделями, а часами. С нашей почасовой оплатой это неудивительно. Моя мать была беременна мной шесть тысяч четыреста пятьдесят часов, по большей части оплаченных, так как она проводила их на работе. Она составляла документы, заполняла таблицы, ела лапшу за рабочим столом, лежала на диване, водрузив ноги на подушку, гуляла по городу, пытаясь успокоиться, слушала музыку, вшивала в пояс штанов резинку, снова шла на работу, ела лапшу, заполняла таблицы, шила комбинезоны, скрывала беременность под широкими одеждами, боялась, что ее выгонят с работы, составляла документы, опять ела лапшу, заполняла таблицы, водружала отекшие ноги на подушку, надевала свободные одежды, гуляла по городу, слушала музыку и снова ела лапшу.
— Будь осмотрительнее, иначе останешься невостребованной, — предупредила ее бабушка.
Мать никогда раньше не слышала от нее ничего подобного, поэтому положила руку на живот и попросила:
— Не говори такое при ребенке!
— Будь осмотрительнее, иначе придется работать на ведьму!
И это были не просто слова. Нет ничего хуже и постыдней, чем работать на ведьму, это последнее место, куда можно пойти, когда тебя выгоняют со всех других работ. Через четыре тысячи шестнадцать часов беременности моя мать оказалась именно там.
Она никогда особо не вдавалась в подробности.
— Ну так, бумажная работа в основном, — отмахивалась она, когда я начинала расспрашивать ее и, прикрыв глаза руками, ждала, что она будет рассказывать всякие страшилки. — Конечно, котлы мыла, по два раза проверяла всякие заклинания и зелья, участвовала в кладбищенских ритуалах… — И когда я уже вся замирала в предвкушении и изумлении, она поправляла свою блузку и спокойно продолжала: — Но, в общем, ничего особенного, бумажная работа, да и только.
— А гоблины были? А на метле ты летала?
Но мама в ответ пожимала плечами и ела лапшу.
По правде говоря, работая на ведьму, она пыталась учитывать последствия. Боялась, что эта работа каким-нибудь загадочным образом отразится на беременности или на ребенке. Так что, возвращаясь по вечерам домой, она то и дело останавливалась и считала часы, чтобы убедиться, что я появлюсь точно в срок, не раньше и не позже.
И вот на излете шесть тысяч четыреста тридцатого часа ведьма лично отвезла маму в больницу.
— Она что, водила машину? Почему вы не полетели на метле? — спросила я.
Мама только рассмеялась:
— Попробуй-ка сесть на метлу перед самыми родами!
День рождения у временных — совершенно незначительное событие. Обычно один временный сотрудник просто заменяет другого, который отпросился с работы по случаю праздника. Так что ни тортов, ни поздравлений типа «С днем рождения, Карен». Если только меня случайно не чествуют вместо какой-нибудь Карен, которую я как раз в этот день заменяю.
Но как бы то ни было, каждый год в день своего рождения я просыпаюсь ровно в ту минуту, когда появилась на свет. Я хорошо помню ту ночь. Как вначале меня взяла на руки мать, потом бабушка подержала на коленях — она сидела у окна, и, наконец, я оказалась в маленьких изящных руках ведьмы.
Я никогда не рассказывала об этом матери, но, кажется, она что-то такое подозревала. Уверена, это все ведьмины проделки — мои ежегодные воспоминания о собственном рождении. Коснувшись большим пальцем моего лба, ведьма завещала мне никогда не забывать о себе настоящей, даже если захочется притулиться к кому-нибудь и спрятаться у кого-то за пазухой.
Я думаю об этом, когда засыпаю рядом с Перл в ночь моего второго рождения — теперь уже в образе Дарлы, с головой на подушке и ладонями под щекой.
Меня будят чьи-то крики, плеск воды и грохот лодок.
— Перл, — зову я подругу и трясу ее обеими руками. — Перл, что происходит?!
Она всхрапывает, поворачивается и простирается на кровати, как морская звезда. Я встаю и осторожно, чтобы не разбудить ее, поднимаюсь наверх. Там я вижу забитую пассажирами лодку, пришвартованную к нашему судну. Пассажиров по одному поднимают на палубу и отводят вниз. Я вспоминаю, как первый помощник нес мое измученное тошнотой тело. Теперь он также несет какую-то девушку. Вот вам и венчурный капитан.
 
Я прячусь на палубе под брезентом и наблюдаю за происходящим. Тут-то до меня и доходит, что повязка позволяет глазам быстрее привыкнуть к перепаду освещения и легко видеть и в темноте, и при свете. Брезент закрывает полный обзор, но я все равно вижу то, что нужно.
Похищение не выглядит насильственным в обычном понимании этого слова. Жертв нет, но все равно все страдают. Оружие наготове.
— Давайте облегчим участь друг друга! — призывает старший помощник, простирая вверх обе руки, в каждой зажаты кинжалы.
Я вижу лицо капитана так близко, что могу дотронуться до него. Не знаю, в чем дело, в лунном ли свете, ветре или холодной воде, но это уже не тот приветливый босс, которого я видела несколько часов назад. Лицо его заострилось, глаза злобно сияют, а рот напоминает дыру, в которой сверкают острые зубы.
Заложников отправляют в трюм, я же незаметно просачиваюсь обратно в свою каюту, представляя, как помертвевшая от ужаса Перл лежит под одеялом, обливаясь холодным потом. Но кровать пуста. На ночь я теперь планирую запираться здесь. Никуда отсюда не выйду. Я буду тренироваться и скакать по кроватям, пока мои мускулы на окрепнут окончательно, и я сама смогу защититься от предателей.
Утром я жду, когда объявят сбор всей команды. Но ничего не происходит. Ни сегодня, ни завтра. Я вяжу узлы и распутываю их. Я заполняю журнал и поддерживаю чистоту и порядок. Никто не говорит ни слова о пополнении на корабле. Об объединении команд. О приобретении капитала. На суше я в таких случаях иду к главному кадровику, но здесь — море. Захваченного корабля нигде не видно. Его потопили, догадываюсь я, и эта догадка не хуже многих других.
Я бегу за Перл в надежде поговорить.
— Есть минутка для меня? — кричу я ей вслед.
— Прости, я просто утонула в работе! — отвечает она и ускоряет шаг, но вдруг поворачивается и, улыбаясь, говорит: — Не в буквальном смысле.
Я понимаю, что мы по-прежнему лучшие подруги.
Все вокруг улыбаются. За ужином, за завтраком, после обеда, перед ужином, за кружкой эля. Все счастливы, а я не знаю, что и думать. Правда ли произошло то, что я видела собственными глазами, или это опять проделки Председателя? Я не решаюсь ни у кого спрашивать об этом, чтобы не оказаться непростительно непохожей на Дарлу. Я держусь за свое знание, как за спасательный круг, но меня разрывает от любопытства, не топлю ли я кого-то прямо сейчас, сохраняя в секрете то, что видела.
Так проходит еще несколько дней.
На мой стол доставляют платежную ведомость: человек-попугай протягивает мне небольшую коробочку, которую я открываю в его присутствии. Там под папиросной бумагой я вижу сверкающую драгоценными камнями брошь в виде раковины наутилуса.
— Самое то, правда? — говорит он. — Хорошая плата за нашу жизнь на море.
— Смотри, какой у меня браслет! — Перл заглядывает через открытую дверь и показывает мне руку. — Настоящий жемчуг!
Шелковые шарфы, ожерелья, золотые пряжки для ремней. Одним выдают монеты, другим купюры. Мы стоим ровно столько, сколько стоим. Я думаю о пленниках в трюме. У них сваливаются штаны, карманы их пусты, шеи и запястья обнажены. Я держу в ладони ослепительно сверкающую брошь. И убираю ее подальше — к своим рубинам, зарплатным чекам и новому имуществу. Я думаю, может, на самом деле они вообще ничего не стоят. Может, они совершенно бесполезны и никому не нужны. Может, моя брошь не принадлежит этим пленникам в прямом смысле этого слова. Кто я вообще такая, чтобы точно знать о принадлежности чему-либо — человеку, месту, времени?! Может, наши пленники тоже украли все это — у других, их собственных пленников, которые, в свою очередь, тоже занимались грабежом. Происхождение этих драгоценностей неизвестно. Но если я смогу отделить себя от преступления, станет ли оно от этого менее преступным?