Игрок (СИ)
Зато желание своими руками приготовить завтрак и заварить чай, желательно с травами, чабрецом или зверобоем, у меня огого какое сильное! Как-никак я этих радостей, которые другие люди и за радость-то не считают, был лишён очень и очень долго. Так что наслаждаюсь этими простыми вещами, даже боясь в глубине души, что меня реанимируют и вернут в постылое будущее.
С квартирой мне откровенно повезло, как и со многим другим, на заре моей писателской жизни. Складывается впечатление, что судьба щедро раздавала мне авансы, чтобы потом, буквально за несколько дней всё отобрать.
Свой первый сборник рассказов я опубликовал в 17 лет. Вряд ли его заметили из за больших художественных достоинств. Скорее заинтересовались самим автором. Упрямый и пробивной мальчишка-детдомовец, без знакомств и связей поступивший в Литинститут имени Горького.
Самым молодым членом Союза Писателей я не стал, оставив пальму первенства 19-летнему Евтушенко, но в двадцать один год уже обзавёлся заветной корочкой. В отличие от избалованных «коренных москвичей» я хватался за любые заказы издательства. Писал повести о хлеборобах и мелиораторах, спортсменах и манекенщицах.
Мне были интересны люди, как таковые. Их мотивы, поступки и психология, и это прекрасно пересекалось с другим моим увлечением, которое позволяло жить не только безбедно, но порой и с шиком.
Когда я защитил диплом, и прав на пребывание в ВУЗовской общаге не стало, оказалось, что собственной жилплощади я не имею. Как раз в ту пору я закончил повесть о монтажниках высотниках, тех самых, что «не кочегары и не плотники», обогатившую Литфонд сразу на несколько десятков жилищных ордеров.
Начальство оценило мои успехи, и неожиданно для самого себя, из обшарпанной комнатушки на четырёх человек я переехал в новую двушку на Калининском проспекте, с отдельным, как и положено писателю, кабинетом в двадцать квадратных метров.
Кухня встречает меня тихим дребезжание холодильника Зил. Он у меня сейчас вполне соответствует духу времени, закруглённые линии, блестящая никелированная ручка и большой чёрный бытовой трансформатор, который стоит сверху.
В холодильнике обнаруживается батон колбасного сыра, даже странно, что в молодости я ел эту гадость, сливочное масло в маслёнке, пяток яиц, початая бутылка молока и докторская колбаса.
В навесном ящике над холодильником нахожу хлеб, чай и заветную трёхлитровую банку с травами. Так и есть зверобой и чабрец. Обожаю это сочетание!
Пока руки заняты приготовлением омлета, деланием сразу двух бутербродов — колбасный сыр оказывается парадоксально вкусным — и завариванием чая, я размышляю.
Это дело настолько затягивает, что я продолжаю думать и за завтраком, наслаждаясь ароматным, собственноручно заваренным чаем.
Роман о крымских виноделах был моей давней мечтой. Культура, которая пошла ещё от древних греков и развивалась в генуэзских колониях, впитала в себя традиции множества народов. Несмотря на шутки коллег, что «Пускать Евстигнеева на винзавод, как козла в огород», я упорно шёл к своей цели, обивал множество порогов и прошел через десятки кабинетов.
Но сейчас я этого не просто не хочу. При одной мысли о поездке меня охватывает ужас. Слишком мрачные остались воспоминания так, что даже само слово Ялта вызывает фантомные боли.
Я даже и не замечаю,как погружаюсь в воспоминания о том, что случится всего через полтора месяца…
* * *
— Тащите его сюда, — сквозь красное облако боли слышу я. Нос у меня уже сломан, рёбра тоже, но эти уроды всё никак не успокоятся, — сейчас мы этого мудака проучим как с уважаемыми людьми мухлевать.
Сразу двое подхватывают моё избитое тело подмышки и тащат, через улицу этого богом забытого домика в Ялте в гараж.
Я пытаюсь сопротивляться, но куда там. Наградой становится еще один удар, на сей раз ниже пояса, такой силы, что я теряю сознание.
Когда прихожу в себя, то вижу, что пальцы обеих рук уже в тисках. Три поворота винта, и вот я снова теряю сознание и снова от боли.
Меня опять тащат. На сей раз в багажник по курортному ярко-красной Победы. Крышка опускается, и вот меня куда-то везут… опять темнота…
Темнота закончилась на дороге. Наверное, замок у багажника машины оказался с браком, так что он не сработал как следует. А может, просто поторопились.
И на одном из ухабов багажник открылся.
В тот момент я долго не думал, что меня ждёт и так понятно. Поэтому я приподнялся на сломанных руках, — боль была адская — и вывалился из машины. Благо что на этой дороге, несмотря на вечернее время, были и другие автомобили. А при свидетелях эти уроды вряд ли рискнули останавливаться и запихивать меня обратно.
Так и произошло, «Победа» не остановилась, а наоборот, водитель дал по газам.
И всё бы было хорошо, но, на мою беду, прямо за машиной моих похитителей ехал сто тридцатый ЗиЛ. Затормозить он не успел.
Выжить-то я выжил, но вот всё что ниже пояса оказалось парализовано. Включая то, о чём вы подумали. Вообще всё. Часто потом я гадал, подарок ли это от судьбы, или издёвка.
* * *
Из воспоминаний меня вырывает телефонный звонок. Машинально хлопаю себя по карманам и только потом вспоминаю, где искать аппарат. Прохожу в прихожую и снимаю чёрную бакелитовую трубку.
— Алло, Михалыч, ты? — слышу я голос,
Через секунду понимаю, кто это. Мой редактор в издательстве, Костя Синицын.
— А кто ещё? — отвечаю. — Конечно, я.
Внутри возникает странное чувство, что я играю сам себя в любительском спектакле и сейчас не должен сфальшивить. «Синдром самозванца», так, кажется, это называется.
— Звоню тебе напомнить, что у тебя сегодня вечером встреча с крымскими виноделами.
Значит, дату я угадал верно. Тот самый день.
— Знаешь, Костя, я что-то не хочу писать эту книгу, — говорю, а отголоски воспоминаний о Ялте по-прежнему вертятся у меня в голове. — Отдай это задание кому-нибудь другому. Любой зубами вцепиться в возможность летом за государственный счёт поехать на ЮгА.
— Э нет, старик, ты не соскочишь, — смеётся Костя. — Главный хочет роман именно «нашего молодого дарования». Напомнить, кого так называют?
— Не надо, я помню, — у меня вдруг возникает чувство, что время — это такая упругая субстанция, которая сопротивляется моим попыткам его изменить. — Но я всё равно не буду его писать.
— Вот что товарищ Евстигнеев, — тут же голос Синицына становится серьёзным. — Выкиньте эту дурь из головы.
— Нет, и ещё раз нет. Я в Крым не поеду.
Услышав это, он тяжело вздыхает и продолжает более участливо:
— Писатель, твою мать, творческая натура чтоб тебя. В общем, так. До этой дегустации ещё целый день. Так что подгребай в редакцию. Если ты так сильно настаиваешь, то сам говори с главным. Но сначала зайди ко мне. Хочу разобраться, почему ты отказываешься от того, что сам добивался три месяца. Ты же сам идею этого романа предложил. В общем, жду тебя через час.
Сказав это, Синицин кладёт трубку, а я достаю из телефонной тумбочки сигареты и коробок спичек. Надо же, помню, где они у меня лежали.
Выкурив сразу две сигареты в открытое окно кухни, я захожу в ванную, умываюсь и иду собираться.
Глава 2
К старинному особняку с белыми колоннами я подхожу минут за пятнадцать. Это здание, известное в Москве как «Дом Ростовых» знают все счастливые обладатели корочки «Союза Писателей СССР». Улица Воровского, которая до и после советской эпохи именуется Поварской, как раз соединяет старый и Новый Арбат. То есть, сейчас просто Арбат и проспект Калинина.
В Советском Союзе, чтобы быть писателем недостаточно просто марать бумагу. Нужно быть признанным коллегами, старшими товарищами, собратьями по перу. «Писатель» — это такая же профессия, как слесарь или бухгалтер. Так что одного желания мало, требуется квалификация.