За пределом (СИ)
А ради чего я жил до этого?
Ради семьи?
Но теперь у меня её нет. У меня вообще ничего нет.
Ради чего мне теперь было существовать? Ради того, чтоб жить? Стремиться куда-то? У меня не осталось ни семьи, ни друзей, ничего. Я всех или убил, или оставил позади.
Даже домой мне путь теперь был заказан — дом как узнает, что я выжил, сразу пришлёт головорезов, которые мне голову-то и отрежут. И если сейчас я бы отделался лишь пулей, то после убийства их людей мне вполне могу отрезать голову, медленно и мучительно.
Наталиэль правильно говорила: я действительно остался один. Без какой-либо жизни, без души, пустой, как бутылка из-под газировки. Совсем один, потерянный и забытый даже самим собой. И чем сильнее я это чувствовал, тем больше на меня накатывало чувство бессмысленности существования.
Кажется, я даже начал понимать, что такое ад. Это не абстрактное понятие, не какой-то вымышленный мир, где грешники горят в лаве или котле. Это не мир и не планета.
Ад — это состояние души.
Пока я стоял и раздумывал над тем, что же мне теперь делать, взгляд остановился на оторванном боковом зеркальце заднего вида, что оторвалось от машины и теперь валялось на земле. Без какой-либо задней мысли я поднял его с земли, чтоб посмотреть на раны, и увидел собственное отражение.
— Ха… хи… хи-хи-хи… хи-хи-хи-хи-хи…
Меня начал пробирать истерический смех. То, что я увидел в зеркале, теперь мало как напоминало моё лицо.
— Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи…
Правая часть лица была в буквально смысле изорвана в клочья. Вся покрытая кровью, словно каким-то красным желе, она закрывала мою правую часть лица, как какая-то маска. Я даже видел лохмотья кожи, которые прилипли из-за крови обратно к лицу. Мне словно изрезали кожу на ремни.
— Хи-хи-хи-хи-хи-хи-ха-ха-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА…
Я смеялся, как пациент психлечебницы, глядя на себя в зеркало. Вся правая часть лица была едва ли не в кашу. Вся же левая часть лица была просто изрезана глубокими царапинами и выглядела не сильно лучше. Её словно специально кто-то исполосовал.
— ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!
Мой смех превратился в крик. В чудовищный крик человека, который вот-вот сорвётся в бездну безумия. Я смотрел на собственное лицо и кричал, как больной, который увидел призрака в зеркале. С таким лицом меня не то что другие, я сам себя узнавал с трудом. Но я кричал не из-за лица. Я кричал, потому что понял, что умудрился спуститься на самое дно со всеми вытекающими. Потому что от этого понимания мне было больно настолько, что сил терпеть это не было. Я слетел с резьбы не потому, что меня сломали. Просто я перестал видеть смысл жить такой жизнью дальше. Я даже теперь не был самим собой. Можно было сказать, что Нурдаулет Лапьер разбился вместе с остальными на забытых и заброшенных дорогах Сихоте-Алиня.
Я отдал всё ради родных, но взамен получил лишь ад в чистом виде.
Кричи как можно громче. Теперь ты один в этом мире… Никто тебя больше не услышит…
Ласкающий и призрачный голос сестёр пронёсся в моей голове.
И я кричал…
* * *Пошёл снег. Впервые за всю зиму пошёл снег. Крупными хлопьями он неожиданно начал валить на землю, застилая собой всё.
Я наблюдал за ним, наблюдал, как он прячет следы случившегося, как скрывает под собой события, что развернулись здесь… сколько времени назад? Я не знаю. Да и плевать мне, если честно.
Я сидел на перевёрнутой машине и курил, как однажды научил меня Малу. Курил, потому что это заставляло меня немного успокоиться, прийти в себя. Видимо, условный рефлекс ещё с того раза, когда я в первый раз их попробовал и отвлёкся от волнения перед первым крупным делом. Ну что же, я не против…
Я выкуривал одну сигарету за другой, смотря в никуда абсолютно пустым взглядом. Нашёл их у одного из людей дома и теперь молча наблюдал за тем, как снег укрывает землю белым покрывалом, наполняя свой организм всё новыми и новыми дозами никотина. От такого слегка кружилась голова, но это даже было приятно. Всё лучше, чем терзание внутри груди, которое заставляет тебя в буквальном смысл кричать от боли. Сигареты пусть и не полностью, но глушили это, помогая вернуть мне здравый смысл. Теперь мне было просто грустно и хреново. А ещё болело и саднило горло— я сорвал его настолько, что не мог даже слово выдавить из себя.
Я старался успокоить себя тем, что теперь сестре ничего не угрожает, и с семьёй точно всё будет хорошо, но это не сильно помогало, поэтому я лишь откинул все эти бессмысленные мысли в сторону. Теперь это было прошлым. Прошлым, которое уже никогда не вернуть.
Всё, что мне оставалось, это или смириться с участью и сдохнуть здесь, или идти дальше. И пусть душевная боль настаивала на первом, сознание уверенно голосовало за второй вариант. В итоге, я прошёл столько не для того, чтоб сдохнуть в сраном лесу около разбитой машины, как какая-то половая тряпка, когда умудрился пережить даже своих конвоиров.
В душе я действительно чувствовал, что мне не за чем было жить. Просто не видел смысла, и желание выжить скорее было естественным инстинктом… Но оно было. Словно единственный человек в огромном пустом спортивном зале. Инстинкт не давал мне принять свою смерть так просто, заставляя двигаться дальше, пусть мне и было плевать.
А может это было моё упрямство, которое никогда не давало мне смирится. Может именно поэтому я боролся за жизнь сестры всеми доступными способами — не ждал чуда или её смерти, а просто брал и делал всё, что мог.
И сейчас, даже если я и помру, то не лучше ли сделать это в дороге, а не сидя на машине и жалея себя? Ведь боль болью, предательство предательством, но всё это рано или поздно пройдёт, а смерть будет окончательно. И пусть чувство, которое засело у меня в душе, грызёт меня дальше, но просто так принять смерть…
Я успею ещё это сделать.
Это был так себе мотиватор, но лучше, чем вообще ничего. Я не хотел жить, но отдавал себе отчёт и понимал, что это неправильно. Надо было действовать, забить это чувство занятием, пока оно окончательно не вышло из-под контроля. Потому что всегда имеет значение только материальная реальность. В данном случае — моя жизнь. Всё остальное лишь фоновый шум.
Я собрал всё, что смог найти в машине и у конвоиров, включая их зимние пальто, которые мне пригодятся в пути. Из этих гор, пусть даже по асфальтированной дороге, мне ещё предстояло выбраться, а снег и не думал останавливаться. Я забрал всё дорогое, что можно было продать или обменять, включая кольца, часы и даже серьги. Забрал и оружие, которое могло пригодиться в будущем.
После этого я умылся от крови в снегу, чтоб хоть как-то привести себя в порядок.
Правая часть лица была просто изорвана в клочья. Пришлось постараться, чтоб кое-как вернуть оставшиеся лоскуты кожи на место, шипя от боли, залить всё перекисью из аптечки, чтоб остановить кровь, и потом залепить всё бинтом и лейкопластырем. С левой частью лица всё было получше, просто изрезана, словно ножом, но не более.
Можно сказать, что я был готов идти дальше. Вернее, не дальше. А начать свой путь, жизнь с чистого, пусть и изорванного листа.
Было больно, очень больно по поводу случившегося. Но, накурившись и накричавшись, я чувствовал себя значительно легче. Чувствовал, что снова вернул частичный контроль над собой и мог рассуждать здраво.
Забравшись по крутому склону наверх, на дорогу, я огляделся. Абсолютно пустая, забытая всеми дорога в глубине гор и сопок. Отсюда не было видно места аварии, даже если взглянешь вниз. Вряд ли их кто-то найдёт. На таких машинах обычно есть трекеры, однако дома отключают их, чтоб государство не знало, чем они занимаются и куда отвозят трупы своих врагов. Здесь он, скорее всего, тоже был отключён. Что касается телефонов, все они были выключены, как и положено в таких делах, но я на всякий случай их все ещё и сломал, чтоб наверняка.
Никто не узнает, что произошло и куда мы пропали. Возможно, посчитают погибшим. Может дом и будет нас искать, но сомневаюсь, что они найдут машину. А трезвонить, что какой-то малец вдруг умудрился укокошить аж четырёх человек, точно не будут — репутация вряд ли от такой новости у них поднимется.