Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

Подумал о том, что нужно не забыть приготовить клюквенный морс, и потрогал рукой бак. Уже чуть тёплый. Батина придумка: бак с герметической крышкой, завинченной болтами. На стоянке набьёшь его снегом, подключишь теплоэлектронагреватель — ТЭН от бортовой сети, и получаешь больше ста литров воды. Хватает и на камбуз, и на мытьё посуды, и на морс. Воздух на куполе сухой, носоглотку дерёт наждаком, вот Петя каждому и даёт в дорогу двухлитровую флягу с морсом, вешай её в кабине и пей сколько хочешь.
Тягач дёрнулся, остановился, и Петя пребольно ударился спиной о плиту. Морщась, стал ждать нового рывка, но его не последовало: наоборот, Сомов чуть приглушил двигатель. Петя обул унты, оделся, вышел в тамбур и приоткрыл дверь. Ни зги не видно, снова низовая метель, будь она неладна. Соскочил на снег, тщательно прикрыл дверь тамбура и залез в кабину.
— Дульник начался, туда его в качель! — выругался Сомов.
И вдруг, рывком откинув дверцу, заорал:
— Куда прёшь?!
В двух шагах слева прогромыхал Лёнькин тягач. Лёнька явно сходил с колеи куда-то в сторону. Сомов выскочил из кабины, бросился за тягачом, исчез в снежной пелене, но через минуту вернулся, шаря вокруг руками, как слепой.
— Говорил бате: не бери щенка! — усевшись на место, плачущим голосом проговорил он. — Ищи теперича иголку в сене! Сиди! — прикрикнул на Петю, который порывался выйти из кабины. — Ещё тебя потом разыскивай!
— Но ведь нужно что-то делать! — захлебнулся тревогой Петя. — Нужно обязательно что-то делать!
  
Низовая метель
 
Позёмка при семидесяти градусах ниже пуля в Центральной Антарктиде — явление редкое и всякий раз вызывает удивление, потому что при сверхнизких температурах природа замирает: недвижим скованный холодом воздух, и снежные частицы мирно покоятся, тесно прижимаясь друг к дружке. Но вдруг устойчивое равновесие нарушается, где-то вздрагивает, просыпаясь от спячки, воздушная масса, и всё вокруг приходит в движение: начинают кружиться в феерическом танце оторванные от поверхности снежинки, бритвой прорезает белую пустыню ветер, повышается температура. А через несколько часов словно устыдившись противоестественности своего поведения, природа вновь замирает.
Случается такое не каждый год, а тут дважды за ночь низовая метель!
В ту позёмку, когда Гаврилов чуть не погиб, кое-какая видимость всё-таки оставалась, колею можно было различить, и поезд ушёл вперёд.
Теперь же ветер усилился метров до десяти в секунду, и взметённые в воздух снежинки уничтожили всякую видимость. Водителям пришлось остановить свои машины: колея исчезла, и они рисковали свернуть в сторону и заблудиться или напороться на идущего впереди.
Обидное для походника явление — позёмка, украденная видимость. В двух-трёх метрах над поверхностью купола стелется пелена. Заберёшься на кабину — над тобой чистое небо, ясное и безмятежное, и впечатление такое, будто стоишь ты по пояс в снегу. Спускаешься вниз — и полностью теряешь ориентировку в окружающей тебя белой мгле. Осыпай проклятиями природу, но терпи и жди, нет видимости — не искушай судьбу. Сколько будет кружить позёмка — столько и жди.
В низовую метель, по заведённому Гавриловым порядку, водители должны были, не мешкая, собираться в камбузном балке. Это делалось для того, чтобы установить наличие людей и прояснить ситуацию. Покидали тягачи и брели вслепую по колее, добирались до камбуза и с облегчением снимали подшлемники с обожжённых ветром лиц. В этот раз пришли все, кроме Гаврилова да ещё Алексея, который воспользовался остановкой и вводил в батину кровь новокаин и глюкозу.
— Надо искать Лёньку, — начал Давид, — машина у него безбалковая, заглохнет двигатель — пиши пропало.
— А как ты собираешься искать? — посасывая пустой мундштук, хмуро спросил Маслов. — Локатор из Мирного затребуешь?
— Щенок! — зло сказал Сомов. — Знать бы, как далеко он попёр…
— Далеко не мог, — примирительно сказал Давид. — Осознал, что видимости нет, остановился и ждёт.
— Я, к сожалению, в этом не уверен. — Валера покачал головой. — Не в Лёнькином характере остановиться и ждать. Боюсь обратного: понял, что заблудился, и шастает в поисках колеи.
 
— Это уж точно, шастает, — кивнул Сомов. — Силы на рубль, ума на копейку!
— Злой ты, Василий, — неприязненно проговорил Давид.
— Все высказались? — тихо, подражая батиной манере, произнёс Игнат. И, выждав паузу, спросил: — Какие будут предложения?
— Искать, — твёрдо сказал Валера.
— Как именно?
— Пусть Вася решает. В связке, наверно, цепью.
Игнат ударил кулаком по столу — тоже батина манера, узнаваемая.
— Так и сделаем! Петро, сколько у тебя капронового шнура?
— Метров двести, — вскинулся Петя, доставая из ящика моток.
— Помёрзнем… — как бы про себя проворчал Сомов.
— Живы будем — не помрём! — отрубил Игнат. — Кто со мной? Ты, Валера, не суетись, Алёшке и без твоих хворей делов хватает. И ты, Петро, ноги побереги… Давид, Тошка…
— Ладно, — буркнул Сомов. — Давай капрон. Только так, Игнат, ты, конечно, почти что начальник, а здесь мне не мешай.
— Командуй! — охотно согласился Игнат, застёгиваясь. — Тебе и карты в руки.
— Двести метров мало, — прикинул Сомов. — Тошка, сгоняй в «Харьковчанку», притащи большой моток.
— Слушаюсь! — Тошка козырнул, натянул подшлемник. — Награда какая выйдет герою-добровольцу? — И, увильнув от подзатыльника, выскочил в тамбур.
— Значит, так. Один конец принайтуем к траку, обвяжемся, нащупаем колею — и гуськом по ней пойдём, я вперёд, и вы трое следом, нет, лучше цепочкой, в шаге друг от друга, чтобы натяжку чувствовать. Ясно?
Слушали внимательно, знали, что в пургу или в позёмку у Сомова просыпается особое чутьё, каким не могут похвастаться даже более опытные и всякое повидавшие полярники. В Мирном Сомов был непременным участником всех поисковых партий, с ним шли охотно, веря в его непостижимый нюх, способность ориентироваться в метель. Биолог Соколов чуть ли не всерьёз доказывал, что Сомов, как пингвин, обладает даром чувствовать магнитное поле, и ребята шутливо уговаривали Василия принюхаться и определить, где покоится ящик с наручными часами, занесённый пургой ещё в Первую экспедицию. Сомов отбивался: «Будет болтать, пустобрёхи!» — но в глубине души сам удивлялся своему таланту и не упускал случая проверить в деле.
* * *
Настроение у Лёньки было замечательное. Он знал и любил в себе эту приподнятость, весёлое кипение жизни в каждой клеточке тела, когда море по колено. Вера в свои силы, в повернувшую к нему удачу окрылила Лёньку, вернула ему утраченный оптимизм.
«Ты, Савостиков, как наркоман, — неодобрительно говорил тренер. — Тому, чтоб ожить, нужна ампула, тебе — успех». Такое сравнение Лёньку нисколько не смущало, тем более что врач-психолог, писавший диссертацию о боксёрах, на примере мастера спорта Савостикова доказывал правомерность этого явления. Только в отличие от учёного Лёнька знал, что необходим ему не общий, а именно личный успех, не расплывчатое командное, а индивидуальное первенство. И сейчас оно было за ним. О том, как он, рискуя жизнью, спасал Гаврилова, узнают все — и бывшие приятели, и родные, и Вика. В газетах напишут, не могут не написать! Ещё посмотрим, кто из нас «отработанный пар»! Рано списали Савостикова…
Вспомнил, как товарищи обнимали его в «Харьковчанке», и объективно отметил, что в их глазах не было зависти. Вот это спортивно, настоящие ребята! Наверное, многие из них на его месте поступили бы так же, но раз жребий выпал ему и он победил, то они честно поздравили сильнейшего. И вновь закружилась голова от мыслей о Вике: он заставит её не только полюбить себя — любили его многие, — но и гордиться им! Лёнька стал сочинять в уме текст радиограммы, которую пошлёт Вике. Рассказывать о себе он не станет, такой человечек, как Вика, оценит его скромность, а вот сдержанно, с шуткой сообщить о трудностях похода, о морозах — это можно. Что-нибудь вроде того, что твоё «да» сбросило с семидесяти градусов не меньше двадцати, согрело душу и тело.