Рыжики для чернобурки (СИ)
Первую половину дня он посвятил генеральной уборке — пропылесосил все комнаты, наскоро протер окна и подоконники. Отец, уходя в часовню, просил его не перетруждаться, но ничегонеделание настолько надоело, что пылесос, веник и тряпка стали желанным развлечением. В обед Валериан подкрепился двумя огромными бутербродами с колбасой и сыром, заранее начистил кастрюлю картошки и, чувствуя как ноют натруженные колени, побрел в часовню. Он обещал отцу, что посетит пятичасовую службу, зажжет скрутку, поминая маму и прося Хлебодарную о здравии для здравствующих, и собирался сдержать слово, даже если до часовни придется добираться ползком.
Приход, в котором служил отец, был ни бедным, ни богатым — в окрестных домах в основном жили железнодорожники, зарабатывавшие на умеренную жизнь, но не купавшиеся в роскоши. Часовня Хлебодарной-на-Холме заметно одряхлела, ограду тронула ржавчина, деревянные рамы огромных окон рассохлись. Внутри было чисто и дымно. В потускневшей бронзовой чаше скопились пепел и угли от утренних скруток, паства подбавляла новые, сквозняк разгонял дым по всей часовне, вместо того, чтобы уносить в отверстие в куполе. Статуи лисиц в двух нишах, сидящие на пшеничных снопах, зорко следили за прихожанами. Хлебодарная улыбалась с фрески на стене — приветствовала тех, кто пришел к ней в поисках защиты.
Валериан подошел к чаше, взял коробок с длинными спичками и скрутку из корзинки, поджег, шепча просьбу и благодарность: «Дай ему спокойную жизнь, чтобы мама смотрела на него с небесных полей с улыбкой, а мне подари еще капельку здоровья. Не дала умереть — спасибо. Теперь позволь вернуться в строй».
Отец поправил золотистую накидку с вышитыми снопами и васильками, поднялся на возвышение возле фрески. Дым заставлял глаза слезиться, и Валериану показалось, что Хлебодарная обнимает отца за плечи, подбадривая и помогая подобрать нужные слова.
— Сегодня мы поговорим о добрососедстве, — голос набирал силу, обрывал шепотки паствы. — О мирном сосуществовании не только людей и оборотней, но и оборотней и оборотней. Оглянитесь вокруг. На что мы тратим жизнь? На распри из-за заборов, на обсуждение и осуждение другого цвета шерсти. На пересуды. На содержимое чужих кастрюль.
Валериан убедился, что скрутка тлеет, и попятился к выходу. Отец говорил хорошо, проникновенно, но распри из-за содержимого чужих кастрюль не задевали и не вызывали отклика — волновали другие проблемы. Выходя из часовни, он столкнулся с Эльгой, одетой дорого и неброско и опиравшейся на трость, и добродушной пожилой лисицей, которая несла на руках улыбающегося малыша. Самый старший ребенок — видимо, сын Бранта — вел за руку сводного брата, крепыша лет трех. Валериан вежливо поздоровался, придержал дверь, чтобы процессия могла пройти внутрь, и неспешно направился к продуктовому магазину — поболтать с рыженькой продавщицей, дождаться Бранта.
Лиза, увидев его, обрадовалась. В школе Валериан ее и не запомнил — мелкая слишком была — а когда несколько лет назад приехал на побывку, познакомился заново. С тех пор они общались непринужденно, перешучиваясь и перемывая кости соседям — напрашивались на проповедь. В разговоре выяснилось, что Лиза, как и отец, считает Бранта хорошим парнем, который сворачивал на скользкую дорожку, но вовремя опомнился.
— Повезло Эльге.
— Эльге? — удивился Валериан. — Не Бранту?
— Брант бы одиноким не остался, — махнула рукой Лиза. — На него лисицы уже засматриваться начали, но Эльга первая успела. Ухватила себе надежного альфу. Брант ее на руках носит, в детях души не чает — что еще надо? За таким — как за каменной стеной. Больших денег в дом не приносит, но с другой лисицей жил бы скромнее, не голодали бы, и на малые радости тоже хватало.
— Эльга здесь чужая, — утвердительно проговорил Валериан.
— Аристократка из клана Молочного Янтаря, — повторила чьи-то слова Лиза. — Кремовая шерсть. А тут все рыжие.
— Она не аристократка, — фыркнул Валериан, расспросивший отца о сословном и имущественном положении Эльги. — Ее родители — эсквайры. Нетитулованные дворяне с наследуемым земельным наделом. Титул тут только у меня. Я баронет.
Лиза расхохоталась.
— Ой-ой-ой! Помню, что ты аристократ, помню. Но ты, Валерек, в нашей школе учился, все закоулки депо и складов знаешь. А отец Мельхор наш утешитель и советчик, все прихожане его любят и уважают — любой тебе это подтвердит, хоть человек, хоть оборотень. А Эльга... да, чужая. Ее не обижает никто, не подумай. Но с ней не поболтаешь, в магазине не столкнешься. Всегда в шляпке, с сумочкой. Дети по улице бегают, только если Бранта встречают, остальное время няня присматривает. У кого из нас няня или шляпка была?
Валериан усмехнулся, купил пол-литровую стеклянную бутылку газировки — и попить, и оружие, если Брант проявит агрессию — взглянул на часы, попрощался и двинулся к выходу, размышляя, что, судя по всему, отец выбрал тему проповеди неспроста — пересуды в приходе цвели пышно. Валериану это было на руку — в шелухе сплетен часто находилось зерно истины — поэтому бежать в часовню и поспешно каяться он не собирался.
— Ты себе никого не нашел? — вопрос прилетел в спину. — От отца Мельхора о тебе лишнего слова не добьешься. Ты же красавец, хоть на ногах, хоть на лапах — особенно, когда налысо не бреешься. Был бы ты человеком, я бы тебе проходу не давала.
— Как полезно быть оборотнем, — хохотнул Валериан.
— Не стригись, — продолжила гнуть свою линию Лиза. — Ты сейчас прекрасно выглядишь. Лисицы должны на шею пачками вешаться — что здесь, что в Чернотропе. Выбирай и женись.
— Лиза, я все время то в командировках в красных графствах, то в засаде, но на оперативном мероприятии, — обернувшись, ответил он. — Не до знакомств. Шалю иногда с теми, кого необременительные отношения устраивают. Истинную не встретил.
— Все говорят, что чернобурки самые злые и ветреные лисы, — подколола Лиза. — Ты, наверное, бедненьким лисичкам голову морочишь и бросаешь. Даже не возвращаешься узнать, наплодил детишек или нет.
— Лиза! — укоризненно покачал головой Валериан. — Если ты не прекратишь придумывать про меня гадости, папа прочтет тебе отдельную проповедь о вреде злословия и неизбежной каре Хлебодарной за наветы. Я об этом позабочусь.
Лиза расхохоталась. Он улыбнулся ей в ответ и вышел — очень вовремя, потому что от пешеходного моста к магазину приближался Брант. Валериан отошел на пару домов, остановился возле куста сирени с зелеными листьями и высохшими цветочными ветками, откупорил лимонад и начал изучать ржавчину на сетчатом заборе. Ждать пришлось недолго. Брант вышел из магазина с пакетом мармелада и двинулся в его сторону. Они сцепились взглядами задолго до сближения. Брант не свернул, шел прямо, и Валериан, перехватив бутылку поудобнее, заступил ему дорогу и коротко потребовал:
— Документы.
Брант остановился. Посмотрел на него без гнева, но с недовольством, и сунул руку во внутренний карман.
— Медленно, — напомнил Валериан. — Без резких движений.
Две справки — о применении акта об амнистии и примерном поведении во время годового надзора — были вложены в паспорт. Валериан проверил печати и даты, убедился, что формально Брант чист, как слеза младенца, запомнил фамилию и место рождения и вернул документы.
— Знаешь, кто я? — спросил он.
Брант кивнул.
— Если здесь когда-то произойдет что-то, что расстроит моего отца, я приеду сюда с сослуживцами и зачищу этот железнодорожный курятник, не обращая внимания на этажность домов. А если с отцом что-то случится, виновный до суда не доживет, даже если успеет попасть под следствие. Ясно?
Брант снова кивнул и буркнул:
— Здесь все тихо. У меня жена и дети. Я завязал.
Валериан прищурился. Они обменялись взглядами, без слов выразившими фразы:
«Такие, как ты, не завязывают».
«Да пошел ты!»
Разошлись, недовольные друг другом. Брант явно злился, корил себя за то, что предъявил документы, а не послал так и не представившегося наглеца — не представившегося официально, неофициально-то молва много что донесла. Валериан тоже злился, не столько на Бранта, сколько на несправедливость судьбы. Он дослужился до капитана, защищал интересы закона, и сейчас еле шел после дня на ногах и не мог шевельнуть правой рукой — прошивало болью от локтя. А Брант, воевавший на стороне «лесных братьев», рванул к дому едва не вприпрыжку. К дому. К жене. И детям. Как-то странно распределяла милости Хлебодарная. Валериану казалось, что должно быть наоборот.