Любовь и смерть Катерины

Так много укромных уголков в городе скрывалось от любопытных глаз, и только дом мадам Оттавио нагло и вызывающе стоял посередине площади, бесстыдный и голый, как девки, что обслуживали клиентов внутри него. Сеньор Вальдес взглянул на часы. Он еще мог вернуться. Вполне мог, времени предостаточно. Почему бы и не вернуться, а? К этому времени команданте наверняка свалил, не будет же он, в самом деле, сидеть там все ночь!
Но, с другой стороны, что, если он еще там? Что, если они столкнутся у входа?
Сеньор Вальдес толкнул плечом тяжелую дверь кафе «Феникс» и спустился по каменным ступеням в зал.
«А разве ты не хочешь заняться сексом?» — спросил он себя.
«Да, хочу!» — честно признался он. Конечно, и очень хочет! Если бы его спросили, что он предпочитает: провести вечер в «Фениксе» или заняться сексом, он без вариантов выбрал бы секс. Однако в тот день команданте бессовестно ограничил его выбор, отогнав от цыпочек мадам Оттавио. Что же, остается одно — кофе и болтовня с приятелями.
Они восторженно загудели, едва он появился в зале, — все та же университетская кодла, даже сидели за тем же столом, все так же перебрасываясь шутками и лениво переругиваясь.
— О, Вальдес пришел! Вальдес, сюда! Сюда! Вальдес, разрешите наш спор. Вы же специалист.
Он сел.
— В чем дело?
— «Одиссея» или «Дон Кихот»?
— Что?
— Что лучше?
— В каком смысле?
— Это очень простой вопрос. Что лучше — «Дон Кихот» или «Одиссея»?
— Я говорю, что «Дон Кихот», — сказал Де Сильва. — И отец Гонзалес со мной полностью согласен. Но Коста говорит…
— Я способен сам за себя сказать…
— Коста — он, как вы знаете, один раз плавал на лодке — так вот он говорит, что бесконечнозанудный древнегреческий путеводитель по морям и океанам лучше.
— Я подчинюсь вашему мнению, Вальдес, — сказал Коста. — Как вы скажете, так и будет.
— Мне все равно, — сказал сеньор Вальдес.
Они взглянули на него, не веря своим ушам.
— Мне наплевать, понимаете? Какая мне разница? Какая вам разница? Это что, лучшее, чем вы можете заняться в субботу вечером? Вот так, просиживать штаны в дурацком кафе и трендеть ни о чем? Да это вообще не важно, вот что я скажу. Все равно никто из вас не напишет «Одиссею», и никто из вас не напишет «Дон Кихота».
— Ох, сеньор Вальдес, простите, что мы еще не доросли до вашего уровня! Имейте снисхождение к малым сим.
— Хватит, Коста! Вы сами понимаете, что дело не в уровне, Я тоже не смогу написать «Дон Кихота».
— Ну так в чем же дело тогда? Валяйте, скажите нам.
— Незачем тратить даром божественное время. Разве вы не хотите заняться… — Но он не смог закончить фразу. Он почти сказал «сексом», но в последний момент остановился, чтобы перевести дыхание, и ему не хватило смелости выпалить это слово, а потом момент был упущен.
— Он чем-то расстроен, — сказал отец Гонзалес. — Все в порядке, Чиано, дружище?
— Все отлично.
Но он ответил так резко и раздраженно, что они сразу поняли, что он устал, что у него не в порядке нервы, и простили ему резкость. На самом деле сеньор Вальдес грубо нарушил правила игры и сразу же сам пожалел об этом. С незапамятных времен они играли в эту игру, и он всегда безотказно исполнял навязанную ему роль третейского судьи, эдакого доморощенного царя Соломона. А ведь его друзья всего лишь хотели служить ему. Обожать его. Они хотели приносить на его суд свои глупые, за уши притянутые аргументы и тыкать ими ему в нос, подобно школьнику, на своей чистенькой кухоньке достающему из-за пазухи бородавчатую жабу с одной-единственной целью — чтобы его утонченная мать взвизгнула от ужаса и упала в обморок.
А он их так опустил. Вместо того чтобы расправить картинку их дурацкого спора на колене, покрутить ее в руках, посмотреть на свет и восхититься, он скомкал ее и бросил в мусорную корзину.
— Эй, разве вы не хотите пропустить по стаканчику? — спросил он, повышая голос. — Давайте по бренди, а? Я угощаю. Официант! — Он снова, как тогда утром, поднял два пальца жестом понтифика, благословляющего паству, или матадора на арене, приветствующего быка. — Бренди сюда! Четыре бренди и кофе! Да рюмочек для нас не пожалейте, друг мой!
 
В тот вечер он сумел сразу же загладить испорченное вначале впечатление — влив в них бренди и благословив официанта папским жестом. А после этого с удовольствием распространился на тему Сервантеса и Гомера.
Когда впоследствии они обсуждали тот вечер — а они частенько обсуждали его, — Де Сильва указывал на стоящий в углу стол и говорил: «Вот там мы и сидели, вся наша банда, в полном составе, как обычно. Я в углу, рядом со мной Коста, потом папаша Гонзалес, а Вальдес сидел вон там — на том стуле, видите?» Он говорил таким тоном, будто это он, а не отец Гонзалес принадлежал к Иезуитскому ордену и будто старый, рассохшийся стул, на который он указывал, следовало немедленно перевязать алой лентой, скрепить сургучной печатью епископа и выставить на обозрение перед студентами-литераторами как предмет всеобщего поклонения. Сам же Коста, как и его друзья, светился от гордости, что знал великого сеньора Вальдеса.
«Да, там мы и сидели, попивали бренди да болтали ни о чем, и тут в кафе вошла та девушка».
Они уже пили по третьему кругу, правда, Коста и Де Сильва, когда пришел их черед проставляться, не стали заказывать двойной бренди. Разогретые алкоголем, они шутили и хлопали друг друга по спине, совершенно забыв о недавней ссоре, и тут дверь хлопнула, и в зал вошла Эрика. Никто и глазом не повел. Однако дверь хлопнула еще раз, и вслед за Эрикой в зале появилась Катерина. Ее приход заметили все.
Группа студентов за большим столом в центре зала немедленно начала орать и стучать ногами, пытаясь привлечь внимание Катерины. Эрика заулыбалась, закивала и пошла в их сторону между столами, хотя она, наверное, знала, что приветствия обращены вовсе не к ней.
Наверняка она это знала, ведь даже после того как она села, студенты продолжали орать и топать ногами. А Катерина замерла у двери: она сразу заметила сеньора Вальдеса и растерялась. Уйти? Нет, это было бы неприлично, и тогда она сделала вид, что не видит его, и, с притворным безразличием глянув куда-то в дальний угол, пошла на зов друзей.
«Конечно, мы все ее заметили, — говорил потом Де Сильва. — Такую девушку невозможно было не заметить. Она входила в комнату, и люди невольно поворачивали головы. Но мы тогда ничего не знали. Ей-богу, даже не подозревали. И она пошла к другому столику и поцеловала какого-то мальчика. Ей-богу, взяла да поцеловала».
Де Сильва запомнил эту маленькую деталь и всегда вставлял ее в рассказ. Она придавала повествованию некую журналистскую достоверность, после этого слушатели не сомневались в том, что Де Сильва присутствовал при судьбоносной встрече. Такие детали очень важны, их тщательно собирают и записывают, их вставляют в мемуары, диссертации, интервью глянцевым журналам и в рассказы зимним вечером у камина. Детализированная память Де Сильвы обеспечила ему неограниченное количество бесплатной выпивки в старости.
Да, Катерина действительно поцеловала студента-одногрупника и задержала поцелуй чуть дольше, чем требовали нормы вежливости, а затем бросила быстрый взгляд из-под ресниц в противоположный конец зала, чтобы удостовериться, что они заметили. О да! Они смотрели на нее напряженными, восхищенными, завистливыми взглядами, они все хотели ее. Она улыбнулась своей секретной улыбкой, взяла бокал вина, которое пил ее приятель, и осушила до дна.
— Принеси мне еще, — капризно бросила она, и юноша безропотно поднялся, чтобы выполнить приказ.
Пока он ходил за новой бутылкой, Катерина болтала с Эрикой и другими студентами, время от времени бросая косые взгляды на их столик. Все они опускали глаза, ослепленные ее блеском. Но не сеньор Вальдес. Он поднял к глазам свою рюмку бренди и смотрел на нее сквозь темно-янтарный напиток, вдыхая сладкие алкогольные пары. На самом деле сеньор Вальдес считал. Один, два, три, пытаясь замедлить дыхание, четыре… Она опустила взгляд на счете «пять». А когда он дошел до восьми, она быстро взглянула на него и отвела глаза.