Наследница царицы Савской

Он долго молча смотрел на меня. Казалось, воздух между нами сковало холодом и время замедлилось.
– Значит, ты хочешь оставить свой дом, своего Бога и семью? Уехать на край света и никогда не возвращаться? – спросил он наконец.
Слова, жестокие, как сама правда. Я действительно хотела уехать. Оставаться я больше не могла. Я знала, что мне будет больно ответить так, а отцу – услышать это. И в то же время я знала, что нужно говорить лишь правду. Она в итоге оказывается добрее сладкой лжи. Поэтому я сказала лишь:
– Да, отец.
Я могла бы посмотреть ему в глаза, моя воля была столь же сильна, но отец отвернулся, глядя на моих братьев и гнедого жеребенка.
– Ты не понимаешь, о чем просишь, Ваалит. Ты слишком молода, чтобы понимать. – Его голос доносился словно бы издалека негромким эхом. – Ты слишком молода, чтобы решать такие вещи.
– Я не слишком молода, чтобы выйти замуж. Не слишком молода, чтобы родить своего ребенка.
– Это другое дело.
Охвативший меня холод сменился жаром гнева:
– Почему другое? Я достаточно взрослая, чтобы рисковать жизнью, рожая ребенка для своего мужа. Значит, я достаточно взрослая и для того, чтобы решить…
– …стать царицей?
– …уехать из этого царства.
До того как я произнесла эти слова, я сама не знала, что так хотела покинуть дом. «Золотую клетку. Оковы, украшенные драгоценными камнями». Откуда взялись эти слова? Отец не был тюремщиком, а его дворец не был тюрьмой.
Он снова повернулся ко мне, и тогда я поняла, о чем говорят его глаза. Я увидела в них боль потери и одиночество. Мою мать отняла у него смерть. Скоро долг отнимет у него Билкис. Он не хотел потерять еще и дочь.
– Отец… – Мне перехватило горло, и я едва могла говорить. – Отец, рано или поздно мне придется тебя оставить. Мне придется покинуть тебя, если я выйду замуж. Отпусти меня в Саву. Благослови меня.
Я приготовила еще один довод. Эти слова мне было тяжело произнести – я знала, что они, при всей своей правдивости, причинят боль отцу.
– Я хочу уехать. Для меня здесь небезопасно. Мой брат Ровоам…
– Да, он передал мне, что говорит о тебе пророк Ахия. Но он так говорит обо всех женщинах, Ваалит.
Боясь мести Ровоама, я совсем забыла о пророке. Но пророк и впрямь представлял дополнительную опасность.
– Он говорит так обо всех женщинах, потому что ненавидит всех женщин, будь то богини или смертные. Он мечтает о том, чтобы нас всех забили камнями у городской стены.
Отец заставил себя улыбнуться:
– Не позволяй ему тревожить тебя, дитя. Я царь. Ахия может изрыгать проклятия и неистовствовать, но он ничего не сделает. Не позволяй ему выгнать тебя из дома.
– Но я хочу уехать.
Хотя я говорила тихо, за этими словами таилась железная решимость.
Отец покачал головой:
– Не проси об этом. Я готов сделать для тебя что угодно, кроме этого. Я могу заставить молчать Ахию, я могу заставить молчать…
– Ты не можешь заставить молчать меня, отец, я ведь твоя дочь. Я не смогу жить здесь спокойно. Отпусти меня. Пожалуйста.
И тогда отец произнес слова, которые я никогда не думала от него услышать:
– Я запрещаю тебе. Ты моя дочь, и ты подчинишься.
Я смотрела на отца, не в силах поверить, что он мог сказать такое, а он добавил:
– Твое место в Женском дворце. Поезжай домой и оставайся там.
Сначала потрясение не позволяло мне выплеснуть гнев и боль. Я медленно и спокойно оставила отца, братьев и гнедого жеребенка, о котором они спорили. Медленно и спокойно прошла мимо просторного загона с нервными жеребцами. Медленно и спокойно добралась до двора, где меня ожидал Ури. Не говоря ни слова, приняла поводья от конюха, взобралась на спину Ури и медленным и спокойным шагом выехала за ворота на широкую равнину.
А там я пустила Ури галопом.
В этом заключалась моя вторая ошибка, ведь Ури принадлежал к тем лошадям, на которых можно ездить лишь тогда, когда владеешь собой так же хорошо, как конем. Ури, воистину царственное создание, не потерпел бы всадника-глупца и не позволил бы, чтобы им управляли чужие беспорядочные прихоти. Не сделав и дюжины шагов, Ури понял, что его погоняю не я, а гнев. Гнев требовал, чтобы он бежал быстрее ветра. Жеребец вскинул голову и закусил удила. И, прежде чем я успела понять, что происходит, он кинулся вперед, не подчиняясь мне.
 
Сначала эта дикая скачка пьянила меня. Ветер хлестал меня по глазам и трепал волосы. Я чувствовала, как перекатываются мышцы коня между моими бедрами. Мы мчались по равнине, гонимые моим безумием. Словно на крыльях, мы взлетали на вершины холмов и наконец ворвались в узкий проход, ведущий к дороге на Иерусалим. Но тут Ури споткнулся о камень, я покачнулась, едва не свалившись, и пришла в себя, а он совсем потерял голову.
Теперь мы неслись галопом по дороге, высеченной в скале, по камню, выглаженному за долгие годы копытами и колесами. Один неудачный шаг – и мы с Ури упали бы с обрыва и разбились.
И, как раз когда эта мысль ворвалась в мой ослепленный злостью и отчаянием разум, Ури поскользнулся. Он отчаянно боролся, чтобы восстановить равновесие, а копыта разъезжались на гладком камне. Когда же ему удалось твердо встать на ноги, он снова ринулся вперед. Протрезвев от страха, я ухватилась за кожаные поводья, пытаясь остановить нашу безумную скачку, но слишком поздно. Мой гнев ослепил Ури. Он летел вперед. Так хотела лететь и я, спасаясь от ненавистного мне будущего. Конь делал для меня то, что мне было нужно, – он уносил меня прочь, а я уже ничего не решала. Теперь мне требовались все недавно обретенные навыки, чтобы просто не упасть.
В долину мы спустились целыми и невредимыми лишь благодаря ловкости Ури и шальной удаче, моей же заслуги в этом, конечно, не было.
Сбегая со склона холма в долину, дорога разделялась. Один путь вел на север, к Гаваону, а другой резко сворачивал на юг, к Иерусалиму. Ури чуть замедлил свой галоп, словно решая, куда свернуть. На короткий миг, которого едва хватило бы, чтобы сделать вдох, я получила одну-единственную возможность заставить своего коня снова мне подчиниться, и я ухватилась за нее, не позволяя себе думать о том, чего может стоить неудача.
Отпустив поводья, я левой рукой вцепилась в гриву коня, а правой потянулась к удилам. Я едва не падала, пришлось сжать ноги и левую руку изо всех сил, зато правой я нащупала то, что искала. Не выпуская уздечку, я перевалилась назад, держа ее крепко и твердо.
Эта отчаянная попытка оказалась успешной. Мой конь дернул головой, почти коснувшись моего колена пылающими ноздрями. Потом он пошел медленнее, тряся головой в тщетных попытках избавиться от уздечки, впивавшейся в его рот и мешавшей мчаться вперед.
– Полегче, Ури, полегче.
Я говорила тихо, но твердо, убеждая Ури снова мне подчиниться. Он заложил уши назад, его лихорадочные скачки становились все короче и медленнее, пока наконец он не начал слушаться узды и движений моих ног.
Когда сила и скорость Ури снова оказались в моей власти, я остановила его и спешилась. Соскользнув на землю, я почувствовала, что ноги подгибаются, словно бескостные, и я не могу стоять. Лишь ухватившись за мокрую, покрытую пеной шею Ури, я смогла не упасть.
Так я стояла, пока мое дыхание не успокоилось, а кровь не перестала стучать в висках. Я посмотрела на Ури. Его взмыленные бока блестели, словно облитые маслом, ноздри отчаянно раздувались – он тоже задыхался. Мускулы подергивались под моими руками.
Но, когда я повела его вперед, он пошел ровным шагом, и я чуть не разрыдалась от облегчения. Ведь мой безрассудный гнев мог его искалечить. Мне повезло, что все обошлось, и я знала, что не заслуживаю этой удачи. Я гладила Ури по мокрой шее и умоляла простить меня за то, что так обошлась с ним, словно он мог меня понять. А может быть, он и понял, ведь, когда я ласково говорила с ним, Ури терся головой о мое плечо, словно утешая.
Я сложила руки, прикрыв горячую мягкую кожу его морды, и Ури лизнул мне ладонь. Я поняла, что он хочет пить, но у меня не было воды.