Спасение (ЛП)

Замерев, я уставилась на него.
Я совсем забыла об Эдди.
— Где у вас ванная? — спросил он немного хрипловатым со сна голосом.
У меня не было сил говорить, поэтому я просто убрала одну руку с волос и указала на дверь.
Он сделал три шага ко мне, остановился, положил руку мне на подбородок и коснулся губами моих губ. Электрический разряд пронзил мое тело, пригвоздив к полу, а затем Эдди вошел в ванную и закрыл за собой дверь.
Я постояла секунду, после чего, внезапно преисполнившись энергии, развернулась и побежала в мамину спальню. Распахнула дверь и ворвалась внутрь, затем закрыла ее за собой.
Мама со включенным светом сидела на краю кровати. Ее голова резко повернулась, и она посмотрела на меня сияющими и широко распахнутыми глазами.
— Я, что, слышала мужской голос? — спросила она.
Я не ответила.
Что я могла сказать? Я была в смятении.
Я побежала в ее ванную, включила свет и уставилась на себя в зеркало. Слава Богу, я не выглядела пугалом. Лицо без макияжа, волосы не всклокочены. На самом деле, новая прическа Трикси была идеальной, она постоянно выглядела хорошо, даже после сна.
Когда я обернулась, мама стояла, прислонившись к дверному косяку ванной.
— Что происходит? — спросила она.
— Забыла тебе сказать, что Эдди здесь.
Ее глаза расширились.
— Ты привела мужчину домой прошлой ночью?
— Прости. Это не то, что ты…
— Здорово! — воскликнула она.
Я закрыла глаза.
Ох, мама.
Я открыла глаза.
— Мам, это не то, что ты думаешь. Это долгая история, я расскажу тебе потом.
— В последнее время у тебя много долгих историй, и, кстати, ни одной из них ты мне так и не рассказала.
У меня не было на это времени. Сейчас утро, и Эдди был у нас в квартире.
— Ма-а-ам, — заскулила я, как шестилетка, — Эдди здесь!
Мама секунду смотрела на меня, кивнула и повернулась, вся такая деловая.
— Ладно. Мне нужно в ванную, потом ты поможешь мне надеть лифчик, и я оденусь.
Сначала мы позаботились о маме, и я оставила ее одеваться. Я воспользовалась ее ванной, ее гелем для умывания и расчесалась ее щеткой. Я уставилась на себя в зеркало. На мне была футболка «Лос-Анджелес Доджерс», которую прислала сестра. Огромная и бесформенная, она доходила мне примерно до середины бедра. Эдди уже видел меня в ней, что не очень потрясающе, и я пожалела, что на мне не было какой-нибудь милой девчачьей пижамы или ночнушки.
Я не знала, стоит ли принарядиться, прежде чем появиться перед ним, не будет ли это выглядеть так, будто я слишком старалась. Но футболке «Доджерс» не хватало шика.
Кого я обманывала? Это мне не хватало шика. Просто придется смириться с этим.
К тому времени, когда я вышла из маминой ванной, мамы уже не было в ее комнате, поэтому я направилась в коридор, дверь общей ванной комнаты была открыта. Я быстро нырнула внутрь, почистила зубы и вышла, услышав голоса, доносящиеся из кухни.
Сделав успокаивающий вдох, расправила плечи и двинулась вперед.
Я вошла на кухню, стараясь выглядеть расслабленной и непринужденной, будто парни зависали у меня все время, и я не чувствовала себя идиоткой в футболке «Доджерс».
Эдди сидел за столом. К джинсам он надел обтягивающую красную футболку, и перед ним стояла кружка кофе. Когда я вошла, он посмотрел на меня, его глаза скользнули по мне, и я увидела, как у него на щеке появилась ямочка. Я не знала, что с этим делать, но решила считать это хорошим знаком.
Затем заговорила мама, и мое внимание переключилось на нее.
— Привет, куколка. Не волнуйся, мы с Эдди познакомились. Я готовлю ему яичницу. — Она одарила Эдди одной из своих великолепных улыбок, затем ее глаза снова обратились ко мне. — Хочешь кофе?
Мама стояла у кухонной стойки, ее инвалидное кресло — у стола. Она надела сиреневое платье-рубашку с вышитыми персиковыми цветами на v-образном вырезе. По сути, это было современное муу-муу (прим.: муу-муу (гав. muʻumuʻu) — одежда гавайского происхождения свободного покроя, свисающая с плеч. Как и гавайские рубашки, муу-муу, идущие на экспорт, часто ярко окрашены и имеют цветочный орнамент традиционных полинезийских мотивов. Муу-муу местных жителей имеют более сдержанные тона). Его было легко надеть, потому что, если встать, гравитация сделает большую часть работы, и оно было эластичным, так что мама могла просунуть в рукав поврежденную руку. Платье было простым и неэлегантным, но цвет смотрелся на ней потрясающе.
 
— Спасибо, мама. Через секунду.
Мои мозговые клеточки пришли в движение, и меня начало охватывать беспокойство.
Повернувшись к Эдди, я сказала:
— Могу я поговорить с тобой минутку?
Я не стала дожидаться его ответа, просто развернулась и вышла в гостиную. Я слышала, как он последовал за мной.
Для разговора нам нужно было где-нибудь уединиться, и я огляделась. Гостиная не годилась, мама услышала бы (и она наверняка стала бы подслушивать). Столовая была частью гостиной, а в мамину спальню Эдди я отвести не могла.
Глубоко вздохнув, я повела его в свою комнату.
Она была скучной. Моя старая квартира являлась частью большого викторианского особняка, который десятилетия назад разделили на квартиры. Комнаты со странной планировкой, деревянные полы, и я максимально использовала пространство, украшая его забавными маленькими безделушками, рождественскими гирляндами, покрытыми цветами, и тому подобными вещичками. У меня не хватило времени сделать наше новое жилье веселым, не только свою комнату, но и всю квартиру, все мои старые вещи по-прежнему лежали в коробках, рассованным по углам. Здесь было скучно и угнетающе, и, глядя на комнату глазами Эдди, мне стало неловко.
Он прошел за мной в комнату и даже не осмотрелся. Он наблюдал за мной.
— Не мог бы ты закрыть дверь, пожалуйста?
Он сделал, как я просила, и когда повернулся ко мне, я начала:
— Слушай, Эдди, мама не знает, что папа в городе, и я не хочу, чтобы она знала. Они не ладят, и это расстроит ее. На самом деле, я не хочу, чтобы она узнала хоть что-то из того, что происходит. Восемь месяцев назад у нее случился инсульт, и я не хочу, чтобы она беспокоилась. Узнай она обо всем, стала бы ужасно волноваться, давление подскочило бы до небес, и я даже не хочу думать… — Я сделала паузу, не желая расстраиваться, вздохнула и закончила: — Так что ты ничего не должен ей говорить.
Я ждала его возражений, что он скажет мне, что я неправа или несправедлива, или что должна предупредить ее, или как-то не согласится со мной, но вместо этого он сказал:
— Ладно.
Я моргнула, глядя на него.
— Ладно? — переспросила я.
— Да, ладно, — повторил он.
Я уставилась на него.
Он выглядел гораздо более бодрым, его волосы все еще были взъерошены, но ему шло (чрезвычайно), и он внимательно наблюдал за мной.
— И это все? — уточнила я.
— Нет, — ответил он.
Так я и знала. Что же, поехали.
— Хорошо, что еще?
Он шагнул ко мне, притянул в свои объятия и поцеловал. Это был серьезный поцелуй, с языком, на этот раз никакого легкого прикосновения к губам и никакой необходимости в повторении.
Это было восхитительно.
Когда поцелуй закончился, и Эдди начал поднимать голову, я запустила пальцы в его волосы, одновременно приподнялась на цыпочки, и мои губы последовали за его губами. И плевать, казалось ли это нуждающимся или жадным, все, что я знала, это то, что я хотела большего.
Он издал звук, очень похожий на стон, снова ответил на поцелуй, и, не отрываясь от моих губ, стал теснить меня назад. Он развернулся, мы упали на кровать: он на спину, а я на него сверху. Мы подпрыгнули на матрасе, наши губы разомкнулись, и я уже собиралась что-нибудь сказать, пытаясь пробиться сквозь Дурман Эдди, когда он перевернул меня на спину и навалился сверху.
Он не дурачился, не играл, все было серьезно. Мы целовались и щупали друг друга: сплошные губы, языки и руки. Невероятно фантастично. Все это куда-то вело, и я хотела туда попасть. Очень хотела.