Сабрина

Прошлб восемь лет, но Синтия продолжала держать зло на Баллантайна. Она считала, что он разрушил ее, в общем-то, комфортную и устоявшуюся жизнь.
О секретных документах Баллантайна, как и о коррупции в судейской среде, Синтия ничего не знала. Даже имея на него зуб, она продолжала утверждать, что как судья он был образцом справедливости и неподкупности. Другое дело, его личная жизнь. Ухмыльнувшись, Синтия выразила недоумение перед тем обстоятельством, что его донжуанские подвиги так никогда и не стали достоянием общественности.
— И это при том, — сказала она, — что у него имелась незаконная дочь.
Дерек и Сабрина радовались этому открытию как дети.
— Вот это ценная информация, — говорил Дерек, когда они направлялись к машине. — Теперь ясно, как Гриру удалось держать его на крючке столько времени. Что женщины? При необходимости Баллантайн мог все отрицать. Они приходили и уходили, не оставляя в его жизни особого следа. А вот ребенка спрятать трудно. Если Грир и впрямь угрожал Баллантайну опубликованием сведений о незаконной дочери, что, кстати, неминуемо привело к разоблачению всех других его тайн, то судье оставалось одно — соглашаться на сотрудничество. В противном случae скандал вышел бы грандиозный и Баллантайна с позором изгнали бы из Верховного суда. — Придержав дверь, Дерек помог Сабрине забраться в машину.
— Но где же досье? — спросила она, устраиваясь на сиденье. — Может быть, оно у матери девочки — ты как думаешь?
— Думаю, это возможно. В любом случае, задав ей этот вопрос, мы ничего не теряем, — сказал Дерек. Положив одну руку на крышу машины, а другую — на дверцу, он наклонился к Сабрине. — Пока ясно одно: у жены Валентайна документов нет, у его детей — тоже. Никто из его знакомых или сослуживцев — а я обзвонил многих — не имеет об этих документах ни малейшего представления. А это может означать, что они или вовсе не существуют, или находятся в каком-нибудь надежном месте.
Он захлопнул дверцу, обошел вокруг машины и уселся эа руль.
— Теперь давай рассуждать дальше. Если бы ты была Баллантайном, и у тебя имелась дочь, родственную связь с которой тебе приходилось бы всю жизнь скрывать, и тебе бы захотелось сделать что-нибудь хорошее для этого ребенка, кому, спрашивается, отдала бы ты на сохранение это досье? Конечно же, ее матери. Не говоря уж о том, что издатели заплатили бы солидную сумму за опубликование документов, если бы дочь, к примеру, захотела бы написать о своем отце книгу, это досье могло бы лечь в ее основу и сделало бы из девочки знаменитость.
Сабрину, однако, не так волновало само досье, как дочь Баллантайна.
— Ты думаешь, Синтия сказала нам правду?
— Какой смысл ей врать? Она же знает, что мы проверим каждое ее слово.
— А что, если Грир ей заплатил, чтобы она сбила нас со следа? — предположила Сабрина.
— Это означало бы, что он во всем нас опережает, а коли так, мы бы это непременно почувствовали, общаясь с другими знакомыми Баллантайна. Они вели бы себя по-другому — больше бы смущались, нервничали. И главное: если бы Грир и вправду заплатил Синтии, она притворилась бы, что ничего не знает, и никаких имен называть бы не стала. — Дерек нахмурился. — Не понимаю только, почему Синтия не воспользовалась этой информацией сама и не стала шантажировать Баллантайна? Она ведь до сих пор на него зла, верно?
Сабрина, которая лучше понимала психологию женщин, чем ее муж, сказала:
— Между любовью и ненавистью граница подчас очень тонкая. Синтия могла сколько угодно злиться на Баллантайна — она и сейчас на него злится — и при этом продолжать втайне его любить.
Дерек озадаченно посмотрел на нее.
— М-да, ситуация… Но я еще одного понять не могу: какого черта Баллантайн рассказал ей о своей дочери?
— Она же говорила, что как-то раз он был не в себе. Кричал, даже плакал. Вполне возможно, в тот момент ему было просто необходимо выговориться — поделиться с кем- нибудь своей тайной.
Дерек вздохнул.
— Выходит, у Баллантайна бывали приступы депрессии. Кроме того, его, похоже, угнетало чувство вины. Вот тебе, пожалуйста, и причина для самоубийства.
 
С минуту они сидели молча, размышляя о депрессиях вообще и о том, в частности, до какой степени она должна овладеть человеком, чтобы заставить его покончить с собой.
Это была опасная тема. Сабрина опомнилась первая и решила перевести разговор в более позитивное русло.
— Ну так что — отправляемся в Сиэтл?
— А ты к этому готова?
Определенно, в этот день они сделали шаг навстречу друг к другу. Сабрина это чувствовала. Чем глубже она вникала в дела Дерека, тем ближе ему становилась.
— Готова, — подтвердила она с улыбкой.
Гейл Фаррел перевалило за сорок. Говорила она негромко, была маленькой и хрупкой и, по мнению Сабрины, менее всего подходила на роль любовницы человека с такими причудливыми сексуальными фантазиями, как судья Баллантайн. Дерек тоже немало был удивлен мягкими манерами Гейл, ее хорошо поставленным, проникновенным голосом и излучавшим доброжелательность взглядом. Но более всего его удивляла присущая этой женщине скрытая сила, проступавшая подчас в ее чертах или движениях. Гейл Фаррел чем-то напоминала ему Сабрину, и он никак не мог отделаться от этого странного чувства.
Он проводил интервью с присущим ему профессионализмом, который нисколько не потускнел с тех пор, как он работал на телевидении. Его манера вести беседу вся-кий раз удивляла и восхищала Сабрину. Она уже успела заметить, что обаяние Дерека неизменно привлекает к нему сердца людей, хотя и не знала точно, что именно из этого арсенала действует на собеседника сильнее всего: то ли его обаятельная улыбка, то ли проникновенный взгляд, то ли глубокий звучный голос. Немалую роль в его успехе играл и элегантный облик самого репортера, и его привлекательная, располагающая внешность.
Из беседы с Гейл Фаррел Дереку удалось выяснить, что она не испытывает к Ллойду Баллантайну никаких отрицательных эмоций. Хотя ее брак после общения с судьей рухнул, она не винила его за это. Более того, она считала, что вышла из житейских бурь куда более сильной женщиной, чем была раньше. Оставшись в одиночестве, она нашла себе работу в банке и, пройдя путь от самых низов, занимала теперь место вице-президента крупной финансовой корпорации.
На вопрос Дерека о ее дочери Гейл сообщила, что ей повезло не только с карьерой, но и с дочерью. По ее словам, это была чудесная девочка, не доставившая ей на протяжении всей жизни никаких неприятных волнений Кроме того, она сказала, что если Дерек с Сабриной желают поговорить с Алексис — так звали дочь Гейл Фаррел и судьи Баллантайна, — им придется или дожидаться ее возвращения в Сиэтл, или ехать на Восток, поскольку девятнадцатилетняя Алексис заканчивала первый курс университета в Йеле.
Гейл Фаррел ничего о досье Баллантайна не знала, Сабрина и Дерек пришли к выводу, что, если досье и существует, знает о нем только Алексис. Вновь оказавшись в Бостоне, супруги пересели из самолета в автомобиль и направились в Нью-Хейвен. Чтобы добраться до этого города, они избрали не самый короткий, зато самый удобный и безопасный путь, позволявший, во-первых, делать по дороге остановки в приличных мотелях, а во-вторых, выяснить, не следует ли за ними «хвост» и при необходимости от него отделаться. Но самое главное, дорога, которую они выбрали, была на удивление живописной и давала возможность полюбоваться на-красоты природы. В соответствии с замыслом Дерека, приятное путешествие позволило бы Сабрине хотя бы отчасти избавиться от владевшего ею в последнее время напряжения. Да и самому Дереку сменить обстановку и немного развеяться тоже бы не помешало.
Алексис Фаррел чрезвычайно походила на Ллойда Баллантайна, поэтому никаких сомнений в том, что судья — ее отец, у Дерека и Сабрины не возникло. Впрочем, девушка этого и не отрицала.
Хотя Алексис выражала свои мысли таким же негромким и хорошо поставленным голосом, что и Гейл Фаррел, ей не хватало обаяния и изящества матери. Дочь судьи Баллатайна оказалась замкнутой и очень серьезной девушкой. Профессиональные приемы Дерека не произвели на нее видимого впечатления. Во всяком случае, выражение лица к доверительной беседе не располагало.