Жемчужинка для Мажора (СИ)

— Так сложно сказать спасибо?
Я смотрю в его злые глаза, и мне становится страшно. Хоть его пальцы не причиняют боли, но они жгут в том месте, где касаются кожи.
— Ты первый начал, — зачем-то оправдываюсь я, пытаясь отстраниться. Но Соколовский не даёт мне этого сделать.
— Почему ты такая… — С запалом начинает он, и запинается на долю секунды, подбирая подходящее слово.
— Какая?
— Такая! — Словно не найдя подходящего эпитета, Глеб вкладывает все эмоции, бурлящие внутри него, в ответ.
— Какая?! — Требовательно переспрашиваю я, забывая про страх перед ним.
Золотистый взгляд мечется по моему лицу в поисках ответа, пока не застывает на губах. Он буквально прилипает к ним, не имея возможности отлипнуть. Брюнет прожигает глазами дыру в области моих губ. И их действительно начинает покалывать.
— Глеб? — Хмурюсь, вовсе теряя нить нашего спора. Суть претензий.
— М? — Заторможено переспрашивает мажор. И медленно начинает склоняться к моему лицу.
— Глеб! — Испуганно пищу я, впиваясь пальцами в мощное запястье парня. Пытаюсь оттолкнуть его, но у меня ничего не выходит. — Глеб! — Отчаянно повторяю я, когда между нашими губами остаются несколько жалких сантиметров.
Запах Соколовского окутывает меня. Проникает в нос, а затем и в лёгкие. Древесные нотки вперемешку с цитрусовыми затмевают запах, стоящий в салоне. Так приятно и маняще, что у меня возникает чуждое желание нюхать и нюхать этот запах. Склониться навстречу брюнету, уткнуться в его шею и вдохнуть неповторимый аромат ещё раз.
Мне хочется поддаться. Перестать сопротивляться.
— Арина, — тихо, словно гипнотизёр, шепчет моё имя Глеб. Чем усугубляет мои попытки прийти в себя.
Но отчаяние, единственно верным маяком, не даёт мне провалиться в омут янтарных глаз с головой. Не даёт манящему запаху одурманить меня. Поэтому я, собрав все силы в кулак, всё же вырываюсь из хватки парня. С большим трудом, но отвоёвываю свободу.
И, не давая времени на раздумья ни себе, ни мажору, выскакиваю наружу в холодный сентябрьский вечер. Уличная прохлада выветривает из головы ненужные мысли. А из груди — чувства.
Я не оборачиваюсь, сбегая от Соколовского. Поэтому не могу видеть взгляд, которым он провожает меня. Но я ощущаю его до тех самых пор, пока за мной не закрывается дверь подъезда.
  
Глава 9
 
Долгожданные выходные не приносят радости. А начинается всё с того, что в субботу с самого утра трезвонит телефон. И, к сожалению, это не будильник, который я забыла отключить, а мама…
— Да? — Сонно хриплю я и прочищаю горло.
Глаза болят после вчерашних слёз. Разлепить их трудно. А солнечный свет, слепящий сквозь наспех задёрнутые вчера портьеры, лишь усугубляет мои и без того провальные попытки.
— Арина! — Без приветствий и предисловий начинает родительница. И по её тону можно сказать, что разговор, как и обычно, будет неприятным. — Ты что себе позволяешь?! — Громко возмущается в трубку мама.
Отношения с родителями у меня давно натянутые. Папа умер, когда мне было лет пять. С тех пор в нашем доме живёт отчим. И, хотя он и относился ко мне неплохо первое время, всё стало хуже после рождения общего ребёнка. После этого мама будто совсем забыла о моём существовании, полностью посвящая себя младшему брату. А обо мне она вспоминает только в такие вот моменты, если я что-то натворю.
Но ведь я ничего не натворила! Да и об отработке у Разумова она не могла узнать.
— Мам, я только глаза открыла, сомневаюсь, что я успела себе что-то позволить, — пытаюсь отшутиться и не лезть на рожон, хотя очень хочется.
— Нет, она мне ещё и дерзит! Забыла, кто тебя кормит, поит, одевает и обувает? Соблюдай субординацию!
Я устало вздыхаю. Какая-то полоса невезения последнюю неделю творится.
— И что я успела такого натворить? — Поджимаю губы и сажусь на кровать, скрестив ноги по-турецки. Мой тон становится показательно нейтральным и равнодушным, хотя на душе скребут кошки.
— Звонила Афанасия Никифоровна. Не зря мы с Олегом попросили её за тобой приглядывать!
 
А-а-а, так вот откуда ноги растут… Теперь всё ясно. Сейчас будет лекция на тему…
Интересно, если бы она узнала, что меня чуть не изнасиловали, а Глеб меня спас, изменилось ли её отношение ко мне? Или она бы сказала, что я сама виновата?
— Мам, Афанасия Никифоровна старенькая, мало ли что ей могло показаться. — Стараюсь, чтобы мой тон звучал, как можно спокойнее и безразличнее. Возможно, я ещё не до конца проснулась, потому что привычных мне волнения и тревоги во время разговора с родительницей не ощущаю.
— Не наговаривай на уважаемую женщину! И не переводи тему! Кого ты там к себе уже водишь посреди ночи?
— Никого. Один раз вернулась поздно, потому что готовилась, — чуть не оговариваюсь, но вовремя прикусываю язык и исправляюсь, — к домашнему заданию. Нужно было доклад подготовить.
И ведь почти не вру.
— Арина. — Требовательно понижает голос мама. — Если я узнаю, что ты уже во всю шляешься по мужикам, быстро вернёшься домой под наш с Олегом контроль. Наверное, зря мы так рано позволили тебе жить одной. — Она цокает языком в динамик. Слышится тихий неразборчивый голос отчима. Не удивлена, наверное, он её и надоумил. — В общем, так, дорогая. Если будет ещё хоть одна жалоба, приедет тётя Надя и будет жить с тобой вместе. Ты всё поняла?
Я аж задыхаюсь от возмущения и недоверия мамы. Надя — её сестра. Моя родная тётя. Но там такая тётя, что врагу не пожелаешь… Если она будет жить со мной, это будет нечто вроде надзора Сталина. Если не похуже. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.
Оскорблённая и униженная, понуро шепчу:
— Да.
— Не слышу, Арина.
— Да! — Добавляю громче, но не так, чтобы она нашла ещё к чему придраться.
— И следи за успеваемостью. Этот семестр мы оплатим, а следующий только половину. Так что без стипендии можешь не рассчитывать на дальнейшую учёбу. Да и присматривай подработку. Никитке на следующий год нужно будет оплачивать кружки, он очень просился на футбол. Да и канцелярия подорожала…
Я понимаю намёк. Но сказать мне нечего. Мама ещё что-то продолжает говорить. Я её не слушаю, бездумно глядя в окно, за которым ярко светит солнце. Затем она переходит на разговор о том, как им замечательно живётся втроём с отчимом и Никитой, и я прощаюсь с ней под предлогом, что много домашнего задания нужно подготовить к понедельнику.
Ещё около часа я просто валяюсь в кровати, мучимая жалостью к себе. Но не плачу. И без того вчера наревелась.
Родители… Глеб… У них всё прекрасно в жизни, но почему-то им нравится портить мою жизнь…
Сворачиваюсь в клубок и прикрываю уставшие веки. Шумно сглатываю слёзы, комком подступившие к горлу.
Не хочу! Не буду плакать! Я со всем справлюсь, всё выдержу!
Найду подработку, в конце концов, а там что-нибудь придумаю. Возможно, со временем даже перееду в другую квартиру, чтобы отчим не кичился постоянно тем, что нашёл мне эту по дешёвке и что это его заслуга, и только благодаря ему я могу учиться в университете.
Сон к тому времени улетучивается. Разбитая, будто по мне танк проехался, плетусь на свою маленькую совдеповскую кухоньку. Ставлю чайник. Делаю пару бутербродов из того, что нашла в холодильнике. Не густо, но позавтракать сойдёт. Пока чайник кипятится, заканчиваю утренние процедуры. Привожу себя в порядок.
Лениво жую завтрак, листая ленту в социальной сети. В рекомендациях, как обычно вылезает брюнетистая улыбающаяся рожа уже всем известного мажора. Думать о нём совсем не хочется, но Вселенная, словно издевается. Мол, куча общих друзей — не просто так. Возможно, вы знакомы!
К чёрту такие знакомства! Век бы не знала.
Не желая сидеть в четырёх стенах и предаваться унынию, решаю прогуляться до ближайшего торгового центра. Поднять себе настроение хотя бы тем, что погляжу одним глазком на красивые шмотки, да посмотрю, что сейчас в кинотеатре показывают. Там же перекушу чем-нибудь в фудкорте на последнем этаже.