Девять жизней (СИ)

Спустя несколько схваток кабальеро были ещё полны сил и желания продолжать. После небольшой передышки они снова взялись за рапиры. В это короткое время в голове дона Фелиса бродили разные мысли. Он всем существом осознавал абсурдность ситуации, в которой оказался. Как порядочный человек, он признался в своём глупом поступке, сделал бы это ради любого, не говоря уж о том, кого он и весь город привыкли называть комендантом. Кабальеро был совершенно уверен — его признание покончит с гнусным обвинением против героя Сегильи, и никак не ожидал, что подтверждать свои слова придётся демонстрацией достижений в искусстве фехтования. В довершение всего, в его противника влюблена девушка, из-за которой дон Фелис потерял если не голову, то интерес к другим представительницам прекрасного пола. И что этот герой? Ему грозит допрос с пристрастием, а он с увлечением фехтует, будто на поединок любуются дамы, а не обвинители.
Дон Фелис сам себе казался спокойным и сосредоточенным, не понимая, как в нём растёт раздражение, злость, некстати вспоминаются слова безответно любимой девушки: «Он человек, из плоти и крови, а ведёт себя, будто сделан из стали», и мутное, недостойное желание проверить, всегда ли этот человек способен себя вести, будто сделан из стали.
Новая схватка выплеснула затаённые чувства. Дон Фелис повёл бой агрессивнее, рукой его вела ярость, и спустя несколько минут он почувствовал удар в грудь, а потом увидел, как ему салютует улыбающийся комендант.
— Благодарю вас, дон Фелис! Давно не встречал я столь достойного противника. Жаль, что после передышки вы поддались азарту, а то мы ещё долго бы не закончили. Может быть, даже, — дон Себастьян подмигнул, — победа досталась бы вам.
«Хорошо, пусть это будет азарт…» — подумал про себя дон Фелис. Ему было стыдно за свою вспышку. Вслух кабальеро сказал:
— Надеюсь, ваши обвинители теперь убедились в правдивости моих слов, и вы будете сегодня же освобождены.
— Вряд ли, — на удивление спокойно ответил дон Себастьян. — В ордер вписан повод, а не причина моего ареста, — и, заметив, что герцог и граф увлечённо обсуждают детали поединка, шепнул: — Порох.
Дон Фелис сразу догадался, о чём речь. Все в ополчении знали о том, что изменники планировали подорвать старую башню, и тогда для мовров был бы открыт проход в крепость. Губернатор отдавал больше времени своей коллекции, чем исполнению прямых обязанностей, и теперь, разумеется, боялся расплаты, а потому воспользовался случаем устранить свидетеля. Проклятие! Коменданту грозит серьёзная опасность, а он фехтует и улыбается как ни в чём не бывало. Точно сделан из особого теста или свалился с луны. Или все де Суэда такие?
Обвиняемый, свидетель и обвинители вернулись в допросную. Навстречу им вскочили сеньор Лопес и Менго, смущённо дожёвывавшие хлеб с ветчиной. Инквизитор попытался придать себе величественный вид, но это плохо вязалось с его щеками, ещё более пухлыми из-за недоеденного куска. Кое-как проглотив остатки своего обеда, сеньор Лопес потребовал перейти к делу:
— Итак, показания свидетеля противоречат материалам…
— Стойте! — дону Себастьяну пришла в голову догадка. — Дон Фелис, прошу вас, назовите ваше полное имя! — спросив, молодой человек опустил глаза к записям дона Бернардо об убийстве графа де Гарофа.
Не задавая лишних вопросов, кабальеро ответил:
— Фелис-Хосе-Мария-Доменико-Алонсо-Габриэло-Бартоломео-Мигель-Рамиро-Леонсио де Гарсиа-и-Бланес.
— Всё сходится! Дон Бернардо оставил в своих записях ваши инициалы. Надеюсь, сеньоры, теперь сомнений в правдивости показаний сеньора де Гарсиа не остаётся?
Обвинители сквозь зубы вынуждены были признать справедливость его слов. Дон Фелис искренне обрадовался.
— Сеньор де Суэда может быть свободен?
Ему ответил дон Диего:
— Нет, дон Фелис. Он свободен только от обвинения в убийстве графа де Гарофа.
— Но какие ещё есть причины обвинять его в убийстве дона Бернардо?
— Сеньор… святой суд не обязан отчитываться перед вами!
— Ну, знаете… это переходит всякие границы!
 
— Прошу вас, дон Фелис, покинуть здание инквизиции.
— Но…
— Дон Фелис, поверьте, вам лучше уйти, — спокойно сказал ему дон Себастьян.
— Слушаюсь… — он чуть не сказал: «комендант», но вспомнил, что после осады инквизитор потребовал не называть его комендантом.
Не понимая, как самому играть роль в неизвестной игре, кабальеро сделал, что ему приказал человек, отдававший приказы во время осады. Коротко поклонился и вышел. По крайней мере, он всему городу может сказать: не верьте обвинению против героя Сегильи.
  
36. Именем короля
 
Допрос закончили перед обедом сеньоров. Герцог и граф решили, что с них на сегодня довольно. Дон Диего был раздосадован, что сорвалось главное для него обвинение, а герцог понял — придётся теперь пустить в ход то, о чём он предпочёл бы молчать. Дона Себастьяна отправили обратно в камеру, хотя и далеко не худшую в инквизиции.
Его светлость не хотел возвращаться в свой дворец через волнующийся город. Он написал записку расположившимся у него адмиралу и капитанам флота, просил извинить. Написал и племяннику, несколько раз докучавшему дяде глупыми вопросами об обвинении, как он говорил, коменданта. Молокосос не понял ещё, что он сам комендант. Велел посторонним не сообщать о самозваном коменданте, в его же собственных интересах, и принимать гостей во дворце как можно любезнее.
Дон Армандо хотел всего лишь скорее замять дело о выявившихся во время осады огрехах своего губернаторства, и был бы рад отпустить человека, которому обязан если не жизнью, то свободой, но не представлял, как, не прибегнув к аресту, заставить молодого де Суэда молчать. Мысль о недовольстве короля, возможно, крупном штрафе и даже тюремном заключении нравилась герцогу не больше, чем грозивший ему ранее плен у мовров и ожидание выкупа. Интересы герцога удачно совпали с желанием дона Диего избавиться от соперника за руку наследницы графа Теворы, и с интригами в святой инквизиции, на пост главы которой рвался заместитель дона Рикардо.
Тем не менее герцог отдавал себе отчёт, что друзья дона Себастьяна, а главное — его потенциальный тесть, крайне возмущены несправедливостью в отношении человека, без преувеличения, спасшего город. Значит, следует действовать быстро, причём из-за спины графа де Гарофа и сеньора Лопеса.
Пока его светлость невесело прикидывал, что ему говорить на завтрашнем допросе и как повлиять на молодого упрямца, ему доложили: капитан Энрикес требует принять его.
— Требует? Да кто он такой!
— Он требует именем короля!
— С какой стати?
— Не могу знать!
— Предъявил документы?
— Нет, но очень настойчив. Говорит, объяснит причину вам лично.
— Ладно, лучше выслушаю, почему он осмелился что-то требовать именем короля.
***
Капитан был бледен, ещё слаб после ранения, но глаза его горели возмущением и упрямством.
— Дон Армандо, объясните, по какому праву дон Себастьян де Суэда до сих пор под арестом?
— По какому праву вы пришли за объяснениями?!
— Именем короля!
— Кто вы такой, чтобы требовать именем короля?
— Фернандо Энрикес.
— И… постойте… — герцога поразила догадка. — Вы… не может быть… Вы из тех самых Энрикесов?
— Младшая ветвь.
Дон Армандо лихорадочно перебирал в голове всех, кого знал из Энрикесов в королевской родне, потомков признанного пару сотен лет назад бастарда.
— Вы… сын Гонсало Энрикеса?!
— Да.
— Нет… нет… постойте! Дон Фернандо Энрикес состоит на придворной службе! Я знаю!
— При дворе служит просто Фернандо Энрикес.
— Вы… — он вгляделся в лицо капитана, оставил сомнения и сипло спросил. — Почему в городе не известно об этом?
— Зачем?
— И вы всю осаду выполняли приказы этого де Суэда?
— У меня нет военного опыта. Сначала в пажах, потом придворная служба. Три года назад, с разрешения короля, пригласил на своё место тёзку-однофамильца, а сам перебрался в Сегилью.