Пушкин и компания. Новые беседы любителей русского слова

И. Т.: А все-таки видят какую-то причину столь ранней кончины молодого еще тридцатисемилетнего человека?
Б. П.: Да говорят, конечно, – глухо, но в то же время вполне понятно. Какие-то «субстанции» поминают. Да и классические дары присутствовали – водка. Но тут впору другой вопрос задать, а отчего эти субстанции потребовались? Это же не причина была, а следствие, как всегда, в таком деле.
Тут другой сюжет есть, несомненно, присутствует. Любому поэту грозит одна экзистенциальная опасность: что дар пропадет, стихи не будут писаться. И такое случается. Я знаю выдающегося петербургского поэта, который семь лет не писал. Но выдержал, дождался нового прилива. Снялась ладья с мели. Громада двинулась и рассекает волны. А Денис Новиков не дождался. И умер оттого, что перестал писать стихи.
Они его покинули. И не помогли ни Англия, ни Россия.
 
 
Не меняется от перемены мест,
 
но не сумма, нет,
 
а сума и крест, необъятный крест,
 
переметный свет.
 
Ненагляден день, безоружна ночь.
 
а сума пуста,
 
и с крестом не может никто помочь,
 
окромя Христа.
 
 
Крест остался тот же, вечный русский крест. Но какой же русский возропщет на судьбу?
И. Т.:
 
 
Быть на болоте куликом,
 
нормальным Лотом,
 
быть поглощенным целиком
 
родным болотом.
 
 
 
Повсюду гомики, а Лот
 
живет с женою;
 
спасает фауну болот,
 
подобно Ною.
 
 
 
Сей мир блатной восстал из блат
 
и прочих топей,
 
он отпечатан через зад
 
с пиратских копий,
 
 
 
но не хулит – хвалит кулик
 
и этот оттиск.
 
Ответ Сусанина велик,
 
что рай болотист.
 
 
Б. П.: А теперь разрешите, Иван Никитич, я и сам в рифму выскажусь: посильное приношение памяти Дениса Новикова:
 
 
Москва, как известно, заходит с носка,
 
и бьет, и валяет, и гложет тоска,
 
но с лучшей из прочих Эмилий
 
меняешь ты версты на мили.
 
 
 
Актерка, позерка, нестриженый куст,
 
английское слово сорвавшая с уст,
 
в отличье от Сартров и Хейзинг
 
и «лавли» она, и «эмейзинг».
 
 
 
Мы русские все же: абзац и восторг!
 
Владычат Владимир и Владивосток.
 
Денис по-английскому Dennis —
 
куда я от этого денусь?
 
 
 
В какой из обителей чуждой страны
 
решил ты, родимый, вернуться на ны,
 
и связь с иностранкою Музой
 
предстала ненужной обузой?
 
 
 
От карего ока чужих кареок
 
спеши-торопись-заполняй бегунок.
 
Поющему дело за малым —
 
свободно сгореть самопалом.
 
 
 
Свобода пронзит не мечом, так лучом,
 
но радиоволнам Земля нипочем —
 
и вот без Россий и без Англий
 
в эфире ширяется ангел.
 
 
 
Я сам ведь такой же, такой же я сам,
 
почти что доверившийся небесам
 
и так же, подобно ребенку,
 
в кустах потерявший гребенку.
 
 
  
Васисуалий Лоханкин
  
Б. П.: Давно уже вышел интересный комментарий к романам Ильфа и Петрова, написанный известным литературоведом и историком литературы Юрием Константиновичем Щегловым. Я в свое время как-то прошел мимо него, не прочитал вовремя, но недавно обнаружил его электронный вариант в сети – и зачитался. Книга изумительная, от нее не оторваться. Вы погружаетесь в атмосферу любимых романов, как бы заново их перечитываете, но при этом с «увеличительным стеклом». Впечатление, что вы с известными издавна героями в жизни встретились и всю их подноготную теперь узнали – настолько богат реальный комментарий, сделанный исследователем. Книги опрокинуты ко времени, в котором происходит их действие, реальный жизненный фон усматривается, и от этого возникает какая-то сверхплановая глубина.
Маленький пример: в «Двенадцати стульях» пишется, что утром к Дому союзов стекаются работающие в этом громадном здании люди, и среди них некие бронеподростки. Что такое? Какие броне-подростки? Не метафора ли это? Нет, реальность двадцатых, нэповских еще времен: это, оказывается, молодые люди с шестнадцати до двадцати лет, для которых в тогдашних условиях безработицы бронировались на предприятиях и в учреждениях рабочие места. И вот такие пояснения даются чуть ли не к каждой фразе знаменитых романов.
И второй слой комментариев – уже чисто историко-литературный. Опять же почти к каждой фразе даны параллельные места буквально ко всему корпусу мировой литературы – интертекст или подтекст, или как там еще это называется. Тот или иной литературный мотив выделяется – ищется его параллель в литературных кладовых – и почти всегда находится, причем в самом широком диапазоне – от дореволюционного журнала «Новый Сатирикон» до «Метаморфоз» Овидия.
Получается, что всем известные романы, всегда воспринимавшиеся читателями, так сказать, имманентно, в своем не сводимом к чему-либо качестве, в действительности – книги среди книг. Это вообще пойнт литературоведения как науки, вот это открытие, что книги берутся не из жизни, а из других книг, что существует имманентный литературный ряд. Причем в романах Ильфа и Петрова, показывает Щеглов, эти ассоциации и реминисценции особенно плотны, их книги написаны, если угодно, состоят, сделаны из литературных клише. И это служит вящему литературному, художественному эффекту: получается, что оглушительно новая российская – уже советская – жизнь великолепно и чуть ли не полностью может быть описана, вписана в стародавние, вечные, так сказать, ситуации. Новое – это хорошо забытое старое, как говорит французская пословица. Вы думаете, что открыли новые, небывалые пути для человечества, а на деле барахтаетесь в тех же вековечных тенетах. Это, как ничто другое, способствует сатирическому эффекту, это и есть сатира.
И вот, Иван Никитич, читая книгу Щеглова, я обнаружил, вернее сказать, не обнаружил кое-каких потребных комментариев касательно сюжетов, о которых сам имею что сказать. Высказать свои соображения.
И. Т.: Как вы думаете, Борис Михайлович, почему эти романы с их сатирическим, комическим пафосом вообще появились в советское время? Понятно, что двадцатые годы, когда вышли «Двенадцать стульев», были для литературы еще сравнительно мягким временем, но вот издание «Золотого теленка», написанного в 1931 году, встретило известные трудности. От публикации в журнале «Тридцать дней» до отдельного издания прошло почти два года. Значит, начальство видело некую «ненашесть» этого сочинения, чуждость его советскому утверждающемуся канону. Тем не менее оба романа стали советской классикой и широко издавались в тридцатые, очень жесткие годы. Когда обе книги в одном томе вышли после войны (в юбилейной серии к тридцатилетию советской литературы), последовала острая реакция: книги Ильфа и Петрова были признаны вредными, чуждыми, клеветническими – и попали под запрет, вплоть до послесталинских лет. В 1956 только году они были переизданы и вошли окончательно в разряд советской классики. Как эту проблему освещает в своем комментарии Щеглов?