Пятая труба; Тень власти

Наш долг призывал нас следовать дальше. Бреда осталась на несколько миль слева. С этого места мы должны были ехать просёлочными дорогами. И наши проводники могли бы без труда сбить нас с пути, но они были слишком запуганы. Мы возвращались после взятия Моиса и гнали остатки разбитой армии принца Оранского обратно с Маасу и Рейну, словно собак к их конурам. Никто не посмел бы оказать сопротивления испанцам по эту сторону великой реки.
Мы упорно ехали вперёд с самого рассвета, но перемен никаких не было. Мы были в пути уже четыре часа, и лошади стали уставать. Но мы дали им отдохнуть перед этим и не обращали на них внимания. Приказано было ехать безотлагательно и без проволочек.
Чем дальше мы ехали, тем длиннее казалась нам дорога — узкая полоска, затерявшаяся в бесконечной дали. Можно было сказать, что за ней лежит целая вечность. А может быть, и вправду вечность — по крайней мере, для некоторых из нас.
В пути было запрещено громко разговаривать. Впрочем, в таком запрете не было и надобности: и без того никто не был расположен к тому.
Странные фантазии навевал этот туман: разрывая его пелену, так плотно покрывшую весь мир, вдруг показывались те, кого считал уже давно умершими и похороненными, — любимая женщина, с которой ты поступил нехорошо, враг, убитый нечестно, — каждый из нас испытывал что-нибудь подобное.
Всё было серо и холодно. В эту проклятую погоду можно проскакать несколько миль и не согреться. А будешь только дрожать в седле.
Итак, мы тащились уже давно, а густой туман по-прежнему висел над нами, как будто — собираясь оставаться здесь до самого Страшного суда. И вдруг всё изменилось.
Ночью шёл сильный дождь. Лужи стояли на дороге, отражая серый, пасмурный свет. Я уехал вперёд с целью осмотреть местность, лежавшую перед нами, хотя это казалось напрасной попыткой. Вдруг я заметил, что по дороге скользнул какой-то свет. Он задрожал на поверхности воды и пробежал по ней, словно расплавленное серебро.
Я взглянул на небо. Сделалось светлее — светлее от того самого серебряного света, который я заметил на воде. Свет становился всё ярче и ярче, серебро превращалось в золото. В эту минуту туман, закутывавший всё, разорвался на две части, и перед нами показались тёмные силуэты стен и башен города, который, казалось, был построен на зыбком тумане. Это продолжалось с минуту. Затем видение исчезло, и всё стало опять так же серо и однообразно, как было прежде. Казалось, что башни совсем близко от нас. Я невольно натянул поводья, когда видение явилось перед нами. Без сомнения, то же сделали и мои люди. Но они были так дисциплинированны, что без приказания не смели замедлить рыси.
— Что это — город? — спросил я солдата, ехавшего рядом со мной.
Он бывал раньше в этих местах, и я рассчитывал, что он знает местность. С нами были и проводники, но я всегда предпочитаю обращаться с вопросами, если возможно, к своим солдатам.
— Да, сеньор, — отвечал он тихо, упавшим голосом. По-видимому, долгий путь на рассвете в холодную погоду оказал на всех угнетающее действие.
— Далеко до него? — строго спросил я.
— Неизвестно, — тем же унылым тоном отвечал он.
— Кажется, он совсем близко, но что можно сказать при таком дьявольском тумане, который в этой стране может сбить всякого с пути праведного, хотя бы он и был рядом.
— Если тебе удастся попасть на небо, то только в такой лень, как сегодня. В тумане тебя не выгнали бы за ворота рая, — раздражительно заметил я.
Это был солдат, поседевший в боях, знающий своё дело, но на его совести лежало больше грехов, чем можно было сосчитать.
— Предоставь спасаться святым, если им охота браться за такое трудное дело. Лучше сообрази поскорее, сколько нам ещё остаётся до ворот города.
Старый солдат выпрямился в седле.
— Постараюсь, сеньор, но это не так-то легко. Этот проклятый туман может сбить с толку не то что человека, но и самого дьявола.
И он принялся внимательно разглядывать местность. С виду она была такая же, как и прежде, час тому назад. Низкая желтоватая трава, время от времени группа ив, через значительные промежутки толстое дерево. Однако он, видимо, узнал местность по приметам, известным ему одному. Он стал украдкой креститься и пробормотал несколько слов, которые я не расслышал. Потом он сказал:
 
— Мне кажется, что мы будем у ворот минут через десять, синьор, если будем ехать тем же аллюром. Может быть, впрочем, придётся ехать и дольше, но никак не меньше.
Он ехал, разговаривая тихо сам с собой:
— Я принёс хороший дар Святому Йоану и Богородице Турнайской. Что же ещё могу я сделать?
Эта местность, очевидно, вызывала в нём множество воспоминаний.
Я прервал поток его воспоминаний, неожиданно повернувшись и скомандовав тихим, но строгим голосом:
— Сомкнись! Смирно и держись наготове!
Он сказал «минут через десять». Возможно, что и меньше. Я не мог знать, что нас ожидает. Если вас посылают с небольшими силами привести к повиновению непокорный город, то приходится стараться, чтобы с самого начала не попасть впросак.
Не прошло и десяти минут, как вдруг перед нами всё потемнело. Через минуту наши лошади шли по дереву, и перед нами зияла огромная чёрная дыра. То были городские ворота. Туман вползал в них и снова выплывал оттуда — всё было безмолвно и пустынно. Моя рука инстинктивно схватилась за меч, но я отдёрнул её: я готов был к любому сопротивлению, но не ожидал его в этих безлюдных и безмолвных местах.
Казалось, мы въезжаем в город мёртвых. С самого раннего утра мы ехали во мраке и теперь словно переходили пограничную линию, отделявшую свет от тьмы. Всё это было причудливо и фантастично, как сон. Я чувствовал какое-то странное желание остановиться здесь же и не идти навстречу неизвестности. Но что-то внутри толкало меня дальше, и мы проехали под мрачными сводами ворот, под которыми ещё горел одинокий фонарь. Путь наш лежал по тёмным безлюдным улицам с безмолвными домами, очевидно, покинутыми своими обитателями. Мы инстинктивно ехали медленно.
Улица, на которую мы въехали, была довольно широкая, так что крыши её домов терялись в тумане. Иногда, когда туман поднимался или спадал, глаз охватывал весь дом от нижнего этажа до деревянного верхнего. Двери и окна были закрыты, когда мы проезжали.
Конечно, тут должно бы оказаться немало любопытных, ибо в моём лице въезжала в город его судьба — милостивая или грозная, смотря по моему желанию. Но нигде не было и признаков жизни, ни один звук не заглушал глухого стука подков наших лошадей о мостовую. Подозревая ловушку, я уже готов был скомандовать «Стой!» — но уверил себя, что на это они не решатся. Молча ехали мы дальше с одной улицы на другую, руководимые чем-то, чего я не сумею определить. Я думаю, что это-то люди и называют судьбой. Наконец мы скорее почувствовали, чем увидели, что улица перед нами расширяется, и, словно с общего согласия, потянули поводья.
В эту минуту серая пелена как будто отодвинулась в сторону. Это было уже второй раз в это утро. Над нами пронёсся резкий порыв ветра, расчищая пространство, и между плывшими кусками рассеивавшегося тумана показались три высоких чёрных столба, мрачно поднимавшихся к светлеющему небу. Из-за серебристого тумана, который ещё окружал их, я скорее угадал, чем увидел их.
Через несколько минут всё разъяснилось. Мы стояли на краю базарной площади, а перед нами поднимался эшафот с тремя виселицами. К среднему была привязана женщина с густыми тёмными волосами. Словно затравленный зверь, и она дико смотрела по сторонам. Её шея и руки были открыты. Рубашка кающегося грешника составляла её единственное одеяние. Руки и ноги её были привязаны верёвками к столбу. Она была высокого роста, с красивым и гордым лицом, которое было бледно, как у мертвеца. Глаза её расширились от страха. Когда они встретились с моими, я прочёл в них призыв о помощи, выраженный с такой силой, что мне никогда не приходилось прежде видеть ничего подобного в человеческих глазах. Она напоминала мне кого-то из знакомых, хотя я и не мог сказать, кого именно. Реального сходства с кем-либо не было. Другой жертвой, с правой от неё стороны, была старуха с редкими белыми волосами, с исказившимися от пыток и страха смерти чертами. Что касается третьей жертвы, то трудно сказать, был ли то мужчина или женщина. Страдания сделали из него нечто неузнаваемое. Голова его упала на грудь, и он, по-видимому, находился без сознания.