Нам здесь не место

Я наблюдаю за ней все это время и, клянусь, вижу сияние: контур ее тела как будто светится. Уж не умерли ли мы, мелькает у меня в голове. Может, это призрак Соледад? Или в ней воплотилась моя бруха? Но, возможно, мне все это снится. Похоже на то, ведь пища, которую мы едим, слишком хороша для того, чтобы ее приготовил обычный человек. И спим мы так глубоко, как если бы наш сон был заколдован.
Но наступает новый день и разрушает чары.
Рано утром мы направляемся к путям, чтобы дожидаться возле них поезда. Соледад провожает нас до границы своих владений.
— Я бы пошла с вами к Ля Бестии, но должна остаться тут: вдруг кто-то явится, — говорит она нам.
Соледад ни на миг не покидает приюта, поэтому мы прощаемся с ней прямо здесь. Мне приходится собрать все свои силы, когда она нежно, как мать, берет в ладони мое лицо и говорит:
— Cuidate, m’ija! Береги себя, дорогая! Как доберешься, дай о себе знать. Я буду тут. И буду ждать от тебя весточку. Не подведи меня, слышишь?
Я киваю, потом мы крепко обнимаемся, и я разрешаю себе представить, будто мы мать и дочь, — и на какой-то миг это действительно так.
Потом она обнимает Пульгу.
И Чико.
Но нас зовет Ля Бестия.
Мы оборачиваемся и идем на зов.
  
Пульга
 
Поезда не было почти до ночи — прошло около двенадцати часов после того, как мы попрощались с Соледад. Наконец он появляется и начинает сбавлять ход, потом, оказавшись на территории депо, замед ляется еще сильнее, но, похоже, останавливаться не собирается, поэтому нам приходится спешить.
Едва завидев состав, люди начинают покидать свои укрытия и торопятся занять место у путей.
— Ищите скобы по бокам! — орет какой-то мужчина своим спутникам. По ним можно подняться! — Его крик тонет в длинном басовитом гудке локомотива.
Первый вагон проходит мимо нас с таким лязганьем, что у меня начинает звенеть в ушах. За ним тянется второй, третий, четвертый…
Я бегу, стараясь держаться рядом с Чико, который еще не полностью восстановился, и одновременно наблюдаю за одним парнем. По-моему, это пойеро, профессиональный проводник, сопровождающий группы мигрантов. С ним трое, и он показывает им на один из вагонов: мол, забирайтесь. Те залезают, сам он следует за ними.
Я слышу голоса, крики, вопли, возгласы: «Хватайся! Хватайся! Держись крепче!»
Мы бежим, поезд стучит колесами у наши ног, звук такой, будто ножи точат. Меня охватывает тот же ужас, что и прежде, но я пытаюсь подавить его.
Мы не останавливаемся, тянемся к скобам, стараемся ухватиться за них.
Я боюсь, как бы меня не толкнул на рельсы кто-нибудь из тех, кто не меньше меня хочет уехать. Как бы мне не споткнуться и не угодить под колеса. Как бы не остаться здесь, далеко от дома, без руки или ноги.
Но я стараюсь не обращать внимания на то, что ноги болят, бедра горят, а в сердце страх. А потом Крошка цепляется за скобу, подтягивается, забирается на крышу и глядит оттуда, подгоняя нас: «Бегите! Бегите!»
Я смотрю вверх, и время будто замедляется. Рот Крошки открыт, у нее отчаянное лицо, беззвучный голос, а вокруг — сумеречное темно-синее небо. Когда я снова опускаю взгляд, мир превращается в смазанное пятно и какофонию звуков.
— Быстрее! — кричу я Чико, когда вагон проезжает мимо нас и Крошка начинает удаляться. Расстояние между нами растет, и я вижу, с каким отчаянием она смотрит на нас. По-моему, она собирается спрыгнуть с поезда, если мы не заберемся.
Но я не полезу наверх раньше Чико.
— Вперед! — кричу я ему. — Давай поднимайся!
Оглянувшись, я понимаю, что осталось всего несколько вагонов. Скоро весь поезд проедет мимо. И тут я слышу за спиной крик. А потом вижу его, человека, оказавшегося под колесами. У меня внутри все обрывается, я на долю секунды закрываю глаза, а мозг командует: «Не останавливайся! Не останавливайся!»
Чико оборачивается, и я ору:
— Не смотри назад!
Если он это сделает, то увидит человека с отрезанными ногами. Его тело отбросило на насыпь, а руки несчастного все еще лихорадочно двигаются.
 
Чико бежит быстрее, я тоже работаю ногами. Последний вагон проезжает мимо нас, мы видим его заднюю стенку. На ней скобы, и Чико тянется к ним. Ему удается ухватиться, и я спешу сделать то же самое. Мы подтягиваемся наверх, а поезд тем временем как будто хочет засосать наши ступни под колеса. Руки и ноги у меня трясутся, я крепче сжимаю пальцы, боясь, как бы не подвело тело.
— Лезь наверх! — кричу я Чико.
В торце последнего вагона что-то наподобие лесенки, ведущей на крышу. Чико делает, как я сказал, и мы, будто пауки, карабкаемся туда. Добравшись до цели, я окидываю взглядом уплывающие окрестности, чтобы убедиться, что Крошка не спрыгнула с поезда. Потом смотрю вперед, на крыши других вагонов, и вроде замечаю очертания знакомой фигуры, которая машет бейсболкой. Я с облегчением машу в ответ, а потом сажусь рядом с Чико.
— Ты как, нормально? — спрашиваю я, когда мы устраиваемся.
Он кивает. Я смотрю назад, где до сих пор толпится народ, собравшийся вокруг отброшенного поездом человека.
Даже сейчас он стоит у меня перед глазами, и я вижу каждую деталь: его джинсовую рубашку, темное лицо, молотящие по воздуху руки.
Мое сердце будто скользит вверх по горлу и где-то там застревает.
Я гляжу на тех, кто вокруг нас, кто уже был на крыше, когда мы сюда залезли. Они то ли не видели, что случилось, то ли не поняли, а может, просто не зафиксировали в сознании очередную ужасную картину, увиденную с крыши поезда, который покрывает веки пылью и жжет тело, будто огнем, пока не выгорают все эмоции.
Ля Бестия превращает тебя в зомби, бесчувственного, равнодушного, полумертвого.
Наверное, чтобы тут выжить, нам тоже надо превратиться в зомби. Чтобы все это вынести, что-то в нас должно умереть.
— Ты слышал крик? Видел, что там случилось? — спрашивает Чико.
Я вру, что ничего не видел. Он качает головой.
— По-моему… Пульга, я думаю, тот парень… — Его голос срывается.
— Нет, — говорю я ему, — ничего там не случилось. Не думай об этом. И не позволяй себе ничего чувство-вать.
Чико кивает, но я вижу, как он морщится, стараясь сдержать слезы и ни о чем не думать.
Мы мчимся в черноту ночи. Мое сердце переполнено рыданиями, но я кладу поверх него руку, нажимаю себе на грудь и заставляю его утихомириться, хотя недавняя ужасная картина все еще стоит перед моими глазами.
Мы едем часами под неумолчный стук колес, который начинает сводить с ума.
Соскочив с одного поезда, мы забираемся на следующий. А потом — на другой.
После каждой пересадки мое тело слабеет, а решимость крепнет. Мы делаем то, что задумали. С каждым поездом мы все ближе и ближе к цели. Даже когда составы, ночи и рассветы сливаются друг с другом, я не хочу останавливаться. Я хочу двигаться дальше. Каждый раз, когда Чико с Крошкой просят поискать шелтер, я напоминаю: еще один поезд — это еще один шаг на нашем пути. Всего лишь один. Я знаю, мы можем ехать дальше, если только преодолеем себя. Мы должны стремиться к мечте.
— Нам нужно передохнуть, — говорит мне Крошка после того, как мы заскакиваем на третий… нет, уже на четвертый по счету поезд, с тех пор как расстались с Соледад. — Вряд ли мы сможем двигаться в таком темпе, Пульга.
— Надо наверстать потерянное время, — отвечаю я ей. — Мы не должны останавливаться.
Когда мы едем, я стараюсь сосредоточиться на линии горизонта, где небо встречается с землей, потому что, если смотреть по сторонам, мир мелькает так быстро, что голова грозит лопнуть. Это дурацкое ощущение: глаза не могут ни на чем сфокусироваться, а потом начинается такая головная боль, будто в череп воткнули тупое мачете.
Мы проезжаем мимо каких-то обшарпанных домишек, где женщины развешивают постиранное белье. Одна из них машет нам, а потом вскидывает в воздух сжатый кулак, словно подбадривая, делясь своей силой. Ее малыш бежит вдоль насыпи. Он с изумлением смотрит на нас, а мать следит за ним взглядом, пока он не сбавляет темп, когда путь ему преграждают деревья.