Собрание прозы в четырех томах

— Ну и пусть, — сказала Муся.
И придвинулась ко мне. Я говорю ей:
— Руки, между прочим, убери.
— Подумаешь!
— В такси любовью заниматься — это, извини, не для меня.
— Тем более, — вмешался наш шофер, — что я секу по-русски.
— Господи! Какие все сознательные! — закричала Муся, отодвинувшись.
И тут я замечаю на коленях у шофера русскую газету. Механически читаю заголовки: «Подожжен ливийский танкер»… «Встреча Шульца с лидерами антисандинистов»… «На чемпионате мира по футболу»… «Предстоящие гастроли Бронислава Разудалова»…
Не может быть! Еще раз перечитываю — «Гастроли Бронислава Разудалова. Нью-Йорк, Чикаго, Филадельфия, Детройт. В сопровождении ансамбля…»
Я сказал шоферу:
— Дайте-ка газету на минуточку.
Маруся спрашивает:
— Что там? Покушение на Рейгана? Война с большевиками?
— На, — говорю, — читай…
— О господи! — я слышу. — Этого мне только не хватало!..
  
Операция «Песня»
 
Гастроли Разудалова должны были продлиться три недели. Начинались они в Бруклине, шестнадцатого. Далее шел Квинс. Затем, по расписанию, — Чикаго, Филадельфия, Детройт и, кажется, Торонто.
На афишах было выведено:
«Песня остается с человеком».
Ниже красовалась фотография мужчины в бархатном зеленом пиджаке. Он был похож на страшно истаскавшегося юношу. Такие лица — наглые, беспечные, решительные — запомнились мне у послевоенных второгодников. Мужчина был запечатлен на фоне колосящейся пшеницы или ржи. А может быть, овса.
Афиш у нас в районе появилось множество. В одном лишь магазине Зямы Пивоварова их было целых три. У кассы, на дверях и под часами.
Весь район наш был заинтригован. Все прекрасно знали, что у Муси — сын от Разудалова. Что Муся — бывшая жена приезжей знаменитости. Что встреча Разудалова и Муси будет полной драматизма.
Он — певец, лауреат, звезда советского искусства, член ЦК. Она — безнравственная женщина на велфере.
Захочет ли партийный Разудалов встретиться с Марусей? Побывает ли у нас в районе? Как на все это посмотрит Рафаэль?
Короче, все мы ожидали драматических событий. И они, как говорится, не замедлили последовать.
Газета напечатала статью под заголовком — «Диверсант у микрофона». Разудалова в статье именовали, например, «кремлевским жаворонком». А его гастроли — «политическим десантом». Автор, между прочим, восклицал:
«О чем поет заезжий гастролер, товарищ Разудалов? О трагедии еврейского народа? О томящейся в узилище Ирине Ратушинской? О загубленной большевиками экономике? А может, о карательной психиатрии?
Нет!
Слагает он другие гимны. О труде на благо родины. О пресловутой дружбе. О так называемой любви…
И дирижирует всем этим — комитет госбезопасности!
Зачем нам гастролер с Лубянки? Кто за всем этим стоит? Каким послужит целям заработанная им валюта?!.»
И тому подобное.
Статейка вызвала довольно много шума. Каждый день печатались все новые материалы. Целая дискуссия возникла. В ней участвовали самые значительные люди эмиграции.
Одни сурово требовали бойкотировать концерты. У других сквозила мысль — зачем? Кто хочет, пусть идет. Едим же мы советскую икру. Читаем ведь Распутина с Беловым.
Самым грозным оказался публицист Натан Зарецкий. У него была идея Разудалова похитить. Чтоб в дальнейшем обменять его на Сахарова или Ратушинскую.
Зарецкого поддерживали ястребы, которых оказалось большинство. Ходили слухи, что в концертный зал подложат бомбу. Что у входа будут якобы дежурить патрули. Что наиболее активных зрителей лишат восьмой программы и фудстемпов. Что организатора гастролей депортируют. И прочее.
Я позвонил Марусе:
— Ты идешь?
— Куда?
— На вечер Разудалова.
— Пойду. Назло всем этим чокнутым борцам за демократию. А ты?
— Я и в Союзе был к эстраде равнодушен.
Муся говорит:
— Подумаешь! Как будто ты из филармонии не вылезал…
Потом она рассказывала мне:
«Концерт прошел нормально. Хулиганов было трое или четверо. Зарецкий нес таинственный плакат — „Освободите Циммермана!“ На вопрос: „Кто этот самый Циммерман?“ — Зарецкий отвечал:
 
— Сидит за изнасилование.
— В Москве?
— Нет, в городской тюрьме под Хартфордом…
Из зала Разудалову кричали:
— Почему не эмигрируешь в Израиль?
Разудалов отвечал:
— Я, братцы, не еврей. За что, поверьте, дико извиняюсь…»
Сам он постарел, рассказывала Муся. Однако голос у него пока довольно звонкий. Песенки всё те же. Он любит ее. Она любит его. И оба любят русскую природу…
А потом ему вопросы задавали. И не только о политике. Один, к примеру, спрашивает:
— Есть ли жизнь на Марсе?
Бронька отвечает:
— Да навалом.
— Значит, есть и люди вроде нас?
— Конечно.
— А тогда чего они нам голову морочат? Вдруг опустится тарелка, шороху наделает — и поминай как звали… Почему они контактов избегают?
Бронька говорит:
— Да потому что шибко умные…
В конце он декламировал стихи, рассказывала Муся. Говорит, что собственные:
 
 
Ах, есть у Маши настроение —
 
Постигнуть машиностроение.
 
Ах, есть у Саши настроение —
 
Постигнуть Машино строение… [7]
 
 
Короче, говорила Муся, все прошло нормально. Хлопали, вопросы задавали… Скоро ли в России коммунизм построят?
Бронька отвечал:
— Не будем чересчур спешить. Давайте разберемся с тем, пардон, что есть…
Ну и так далее.
Маруся замолчала. Я спросил:
— Ты видела его? Встречалась с ним?
— Да, видела.
— И что?
— Да ничего. Так. Собственно, чего бы ты хотел?
Действительно, чего бы я хотел?..
Концерт закончился в двенадцать. Муся с Левой подошли к эстраде. Рафаэль повел себя на удивление корректно. Побежал за выпивкой.
Толпа не расходилась. Разудалов выходил на сцену, кланялся и, пятясь, удалялся.
Он устал. Лицо его тонуло в белой пене хризантем и гладиолусов.
А зрители всё хлопали. И мало этого, кричали — бис!
Взволнованный певец утратил бдительность. Он спел — «Я пить желаю губ твоих нектар». Хоть эта песня и была запрещена цензурой как антисоветская. С формулировкой — «пошлость».
Муся не дослушала, протиснулась вперед. Над головой она держала сложенную вчетверо записку: «Хочешь меня видеть — позвони. Мария».
Дальше телефон и адрес.
Муся видела, как Разудалов подхватил записку на лету. Движение напоминало жест официанта, прячущего чаевые. Жаль только, лица Марусиного он не разглядел.
На этом выступление закончилось. Но Муся уже вышла с Левушкой под дождь. Увидела, что Рафаэль сидит в машине. Села рядом.
Рафа говорит:
— Я ждал тебя и чуть не плакал.
— Вот еще!
— Я думал, ты уедешь с этим русским.
— С кем же я оставлю попугая?!
— Он так замечательно поет.
— Лоло?
— Да не Лоло, а этот русский тип. Он мог бы заменить тут Леннона и даже Пресли.
— Да, конечно. Мог бы. Если бы он умер вместо них…
Тут появился Разудалов с оркестрантами. Их поджидало два автомобиля. Синий лимузин и голубой микроавтобус.
Разудалов выглядел смущенным, озабоченным. Марусе показалось — он кого-то ищет. Что-то отвечает невпопад своим поклонникам. А может быть, ребятам из посольства. Вдруг она даже подумала — не Жора ли сидит там за рулем микроавтобуса. Разумно ли бросаться ей при всех к советскому артисту? Да еще с ребенком. Незачем компрометировать его. Захочет — позвонит.
Маруся обратилась к сыну:
— Посмотри на этого задумчивого дяденьку с цветами. Знаешь, кто это такой?
Ответа не последовало.
Мальчик спал, уткнувшись в поясницу Рафаэля Чикориллио Гонзалеса.
— Поехали домой, — сказала Муся.