Высокие ставки. Рефлекс змеи. Банкир

Джинни проследила за моим взглядом.
— Это участок Уотчерлеев, — сказала она. — Я часто через него езжу, но там сейчас так замусорено и скучно, никакого веселья. И практически все их пациенты разъехались, и у них больше даже шимпанзе нет, они говорят, не могут их себе позволить.
— Какие пациенты? — спросил я.
— Лошади. Это лечебница Уотчерлеев для больных лошадей. Вы о ней не слыхали?
Я покачал головой.
— Она довольно хорошо известна, — сказала Джинни. — Или по крайней мере была известна, пока этот пошляк Кальдер Джексон не перебил им дело.
Понимаете, Уотчерлеи не богаты — Боб всю дорогу в пивнушке, а Мэгги надрывает кишки, таская кули с навозом, но по крайней мере у них всегда было весело. Там было уютно, понимаете, и пускай двери в денниках слетали с петель и все заросло бурьяном, а все равно лошади у них прямо расцветали, ну, большинство, даже если у Мэгги колени торчат сквозь дырки на джинсах и она одну фуфайку неделями не снимает, до упора. Но Кальдер Джексон, понимаете, он та еще проныра, со всеми этими его трепливыми шоу по телевизору, и рекламой, и все такое, и получилось, что Уотчерлеев совсем оттерли.
Ее отец, услышав последнее замечание, добавил от себя:
— Они безалаберны. Нет деловой хватки. Людям может нравиться такой цыганский стиль, но, как сказала Джинни, им нечего противопоставить Кальдеру Джексону.
— Какого они возраста? — хмурясь, спросил я.
Оливер Нолес пожал плечами.
— За тридцать. Ближе к сорока. Трудно сказать.
— Надеюсь, у них нет сына примерно шестнадцати лет, худощавого, мускулистого, который одержим ненавистью к Кальдеру Джексону за то, что тот погубил дело его родителей?
— Что за странный вопрос, — сказал Оливер Джексон, а Джинни помотала головой.
— У них никогда не было детей, — сказала она. — Мэгги не может.
Она мне говорила. Вот они и выплескивают всю свою любовь на животных. Правда, мерзость, что такое случилось с их лечебницей?
А так было бы складно, если бы покушавшийся на Кальдера Джексона оказался сыном Уотчерлеев. Наверное, даже слишком складно. Но могли быть и другие, такие же, как Уотчерлеи, чья звезда закатилась с восходом Кальдера Джексона. Я сказал:
— Вы не знаете, кроме этого хозяйства и Кальдера Джексона, есть какие-нибудь другие места, куда люди отвозят больных лошадей?
— Думаю, есть такие, — сказала Джинни. — Обязаны быть.
— Конечно, есть, — кивнул Оливер Нолес. — Но если у нас заболеет лошадь, мы ее, разумеется, никуда не отсылаем. У меня отличный ветеринар, просто чудеса творит с кобылами, при необходимости приходит днем и ночью.
Мы пустились в обратный путь. Оливер Нолес показывал мне различных кобыл и их приплод, и отработанным движением распределял морковки. Жеребята на ножках, жеребята в матках; круговорот воспроизведения потомства, замерший на зиму, подспудно набухающий плод, неуклонно зреющая во тьме жизнь.
Джинни ушла приглядеть за лошадью, на которой приехала, Найджел пошел заканчивать осмотр главного двора, так что к дому подошли Оливер Нолес, собака и я. Беднягу Сквибса не пустили дальше его корзины в прихожей, а мы с Нолесом вернулись в контору-гостиную, откуда начали свой путь.
Благодаря моим утренним телефонным переговорам я знал, как должны рассчитываться новые налоговые ставки того, кто будет владеть и распоряжаться Сэнд-Кастлом. Я прибыл сюда, вооруженный столбцами чисел, где были показаны проценты, подлежащие выплате, если ссуда будет утверждена; и обнаружил, что мои знания пригодятся мне не для наставлений, а для обсуждения:
Оливер Нолес разбирался в деле лучше меня.
— Разумеется, я так часто поступал, — сказал он. — Мне нужно было добывать средства на строительство, на ограды, на покупку тех трех жеребцов, которых вы видели, а до этого еще двух. Я привык всегда честно выплачивать банковские субсидии. Эту новую авантюру, конечно, не сравнить с предыдущими, но если бы я не чувствовал, что потяну, я бы за нее не взялся, уверяю вас. — Он одарил меня быстрой обаятельной улыбкой. — Я не псих, вы же видите. Я действительно знаю свое дело.
 
— Да, — сказал я. — Это заметно.
Я сказал ему, что максимальный срок ссуды в «Эктрине» (если таковая вообще предстояла) — пять лет, на что он просто кивнул.
— Это по существу означает, — настойчиво продолжал я, — что вы должны будете в эти пять лет заработать и отдать восемь миллионов, даже если учесть, что ссуду можно выплачивать ежегодно по частям, соответственно снижая проценты. Это огромные деньги... Вы уверены, что понимаете, во что это выльется?
— Разумеется, понимаю, — сказал он. — Даже принимая во внимание выплату процентов и возмутительно высоких страховых взносов за такую лошадь, как Сэнд-Кастл, я смогу покрыть ссуду в течение пяти лет. Это срок, на который я и рассчитывал.
Он разложил на столе листы расчетов, исписанные четким почерком, и принялся объяснять, как добьется этого, по мере объяснений указывая на цифры.
— Взнос за случку в сорок тысяч фунтов покроет все. Его показатели на скачках оправдывают эту сумму, и я, сами понимаете, буду очень требовательным, выводя племенную линию Сэнд-Кастла. Его родословная не дает никаких оснований для тревоги. Ни следа наследственных болезней и нежелательных отклонений. Он происходит из здоровой линии чистокровных победителей, и нет причин, почему он не может ее продолжить. Но я и не ожидал, что вы ссудите деньги, не получив мнения экспертов об этом. — Он подал мне фотокопию генеалогической таблицы. — Пожалуйста, возьмите это с собой.
Он дал мне также несколько листов своих вычислений, и я уложил все это в портфель, который всегда носил с собой.
— Почему вы не решили уменьшить свой риск до двадцати одного пая? спросил я. — Продайте девятнадцать. У вас еще будет перевес голосов над другими пайщиками, и им не удастся умыкнуть у вас Сэнд-Кастла, а вам не придется так напрягаться.
Улыбаясь, он покачают головой.
— Если я увижу, что возмещение ссуды по какой-либо причине доставляет мне большие трудности, я в случае нужды продам несколько паев. Но я надеюсь, что пять лет буду владеть этим конем единолично, а еще надеюсь, что привлеку других жеребцов того же достоинства и войду в число коннозаводчиков мирового уровня.
Шутливая манера не давала повода подозревать его в мании величия, да и вообще ничего похожего я не замечал.
В контору вошла Джинни, не очень уверенно неся две большие чашки.
— Я сделала чай. Ты хочешь, па?
— Да, пожалуйста, — сказал я, прежде чем он открыл рот; и Джинни, по ней было видно, почувствовала почти мучительное облегчение. Подбородок Оливера Нолеса слегка дрогнул: видимо, он попытался кивнуть. Джинни протянула чашки и сказала, что, если я хочу сахару, она сходит принесет.
— И ложку, наверное, тоже.
— Моя жена в отъезде, — отрывисто бросил Оливер Нолес.
— Не надо сахара, — сказал я. — И так хорошо.
— Ты не забыл, па, что мне надо обратно в школу?
— Найджел тебя отвезет.
— Он принимает посетителей.
— А... ну ладно. — Он посмотрел на часы. — Через полчаса.
Явно Джинни стало еще легче, особенно потому, как я мог ясно ощущать, что отец не выказал раздражения.
— Отвозить ее в школу, — сказал он, когда за его дочерью закрылась дверь, — одно из тех дел, которыми занималась моя жена. Занимается... Он передернул плечами. — Она в отъезде на неопределенное время. Вас, должно быть, уведомили.
— К сожалению, — сказал я.
— Тут ничем не поможешь. — Он посмотрел на чайную чашку в моей руке. — Я бы предложил вам чего-нибудь покрепче.
— Не откажусь.
— Джинни приезжает домой на четыре воскресенья за семестр. Она пансионерка, разумеется. — Он помолчал. — Она еще не привыкла к тому, что матери нет дома. Для нее это плохо, но что поделаешь, такова жизнь.
— Она чудесная девочка, — сказал я. Он бросил на меня взгляд, в котором я прочитал любовь к дочери и непонимание ее нужд.
— Могу ли я надеяться, — задумчиво сказал он, — что вы по пути домой проедете мимо Хай Викомб?