Отцы наши

— Раз в неделю или что-то в этом роде, — сказал осторожно Малькольм. Наверное, раз в две недели. Он не мог признаться в этом Томми.
— Моя мама была общительной?
— Я бы сказал, да, — ответил Малькольм. — Ей нравились люди.
— Отец говорил, что она слишком много болтает, — сказал Томми. — Я помню, что он это сам говорил. Может быть, и не раз. Но не помню когда и почему.
Малькольм обдумал это и в конечном счете произнес:
— Она была довольно тихой, мама твоя. В целом. Наверное, иногда он ее и в этом упрекал. Ему было непросто угодить.
— Он считал, что она всегда должна делать то, что он хочет, — сказал Томми.
— Он сам никогда не знал, чего хочет.
Они замолчали. Разговор принял неожиданный оборот, и Малькольм искал способ перевести его в более безопасное русло, хотя и понимал, что у него нет права так поступать.
Он задумался, знает ли Томми или догадывается ли о событиях, которые привели к убийствам. Но зацепиться было особенно не за что. Катрина была скрытной при жизни, оставалась скрытной и после смерти. Они получили письмо от следователя, в котором излагалось все, что он обнаружил в связи с этим делом. Малькольм хотел получить как можно больше информации, хотя Хизер и говорила, что это глупо: он только еще больше расстроится. Сама она даже не взглянула на письмо. Следователь предупредил Малькольма, что отчет содержит «неутешительные подробности» («Да что вы говорите!» — хотел бы ответить ему Малькольм), но в конце концов он не узнал из него почти ничего нового, хотя отчет был напечатан на пяти страницах убористым шрифтом. Там были только голые факты: результаты полицейского расследования, кто, іде и как умер и в какой последовательности. Вкратце также описывались долги Джона.
Малькольм решил лично встретиться со следователем и поехал в Обан. Тот рассказал подробно обо всех выводах, к которым пришла полиция, ответил на все его вопросы. Он был очень любезен. Малькольм возвращался домой на пароме, все еще сжимая в руках отчет, но так и не узнав ничего нового. Хотя как могла полиция или следователь раскопать правду о его брате, если сам Малькольм этого не сумел? Он засунул письмо в нижний ящик стола и больше в него никогда не заглядывал. «Зачем вообще его хранить?» — спрашивала Хизер, и Малькольму нечего было ответить, кроме того, что он чувствовал, что так надо.
Время от времени он вспоминал еще об одной вещи. После похорон Катрины, Никки и Бет они разговаривали с Джилл, сестрой Катрины. Все собрались на поминки в доме Малькольма и Хизер, хотя места там было явно недостаточно; кому-то пришлось расположиться в саду, слава богу, хоть дождя не было. Малькольм стоял в узкой прихожей и разговаривал с Джилл, которая была так же вымотана событиями этого дня, как и он сам. С ней было непросто общаться, она была замкнутой, очень похожей на Катрину в этом отношении, но без той ее теплоты, смягчавшей застенчивость. После неуклюжей болтовни ни о чем Джилл неожиданно сказала: «Вы знаете, она звонила мне несколько недель назад. А я о ней уже два года ничего не слышала».
Малькольм кивнул. Он знал, что люди всегда сожалеют, что проводили недостаточно времени с покойными до их кончины; у него самого было такое чувство по отношению к собственному отцу, а ведь он его ненавидел.
«Она спросила, может ли приехать ненадолго с детьми, — продолжала Джилл. — На каникулы. Я уже хотела сказать ей, что у нас нет места. Мы ведь с ней не были близки. Но что-то такое было в ее голосе».
Вот что не давало покоя Малькольму многие годы — что-то в ее голосе.
Наверное, это ничего не значило. Люди выдумывают всякое, чтобы мучить себя после чьей-нибудь смерти. Но все равно Катрина, по-видимому, отказалась от этой идеи. Потому что в следующий раз через несколько недель раздался смятенный звонок от Хизер, а потом начались сенсационные новости в прессе. (От всего этого Малькольм с Хизер отгородили Томми. Хотя бы одну вещь они сделали правильно.)
— Ты никогда так с Хизер не разговаривал, — начал Том, нарушив ход его мыслей. — Так, как мой отец разговаривал с мамой. Не по-доброму, я хочу сказать.
 
— Нет. — Боже, надеюсь, что нет.
— Так почему же мой отец обращался со своей женой так, а ты — совсем иначе?
— Мы же не один и тот же человек, — ответил Малькольм, чувствуя, что говорит так, будто оправдывается.
— Я просто не понимаю, — воскликнул Томми, — почему он стал таким, а ты — другим. Ведь не мог же он быть от рождения плохим. Или мог?
Малькольм покачал головой:
— Я не знаю. — Они сам над этим задумывался. Но это выглядело маловероятным. Младенцы есть младенцы, правда? Дети есть дети.
— А каким был ваш отец? — спросил Томми.
Малькольм вздохнул. Он все взвесил и сказал:
— Он был несчастен. Он не любил нашу маму, и я думаю, что и нас не очень любил. Ни меня, ни Джона. — Поколебавшись, он добавил: — По правде говоря, он был той еще сволочью.
— Ну вот, видишь, — покачал головой Томми. — Это передается по наследству.
— Ну, может быть. — Малькольм заметил выражение смятения на лице Тома, прежде чем тот успел его скрыть, и только теперь осознал, что его племянник хотел у него спросить. Почему он сегодня такой тупой? Так что он попытался выразить свою мысль так же уклончиво, как и Томми:
— Я не верю, что похож на своего отца. Так что это не всегда так выходит. Я не верю, что мы обречены превратиться в своих родителей.
— Нет?
— Это же не генетическое, — сказал Малькольм, — это… — Он остановился, подыскивая достаточно нейтральное слово, — отношение твоего отца, отношение моего отца. Наверное, мы этому учимся. Наверное, Джон этому научился. Но это не неизбежно.
Томми замолчал на некоторое время. Потом пожал плечами и залпом осушил свою кружку.
— Да, наверное. В общем, ладно, я пойду к себе. — Он выдавил из себя жалкое подобие улыбки. — А все ромашка. От нее спать хочется.
— Хорошо, — кивнул Малькольм. Чтобы заполнить небольшую паузу, которая за этим последовала, он добавил: — Приятных снов. Я завтра утром пойду работать с Робертом, но после обеда вернусь.
— Ага. Спокойной ночи, Малькольм.
Томми вышел из кухни, и Малькольм медленно выдохнул.
Если говорить о Джоне, то Малькольм, как и Томми, прекрасно видел, что голые факты не имеют никакого особого смысла. Их отец сурово с ними обращался. Мать больше любила Малькольма. Ни то, ни другое не объясняет, как Джону пришла в голову мысль убить жену и детей.
Конечно, Малькольм знал, что можно легко заявить — убедив в этом и себя, — что они с Джоном никогда не были близки, что он и не знал по-настоящему своего брата. Но это не было правдой. Или, точнее, это было одновременно и правдой и неправдой, и чем старше становился Малькольм, тем к большему числу вещей он так относился.
Они играли с Джоном в раннем детстве. Они всегда были вместе. В подростковом возрасте их пути разошлись, хотя они и жили в одном доме и работали бок о бок, но в детстве они были товарищами. Они бродили по утесам и пляжам, как позже Томми и Никки. Они забирались на скалы на севере, чтобы посмотреть на тюленей, а летом плавали в море и потом играли в футбол на пляже, чтобы обсохнуть. Когда они помогали отцу, то тоже обычно делали это вместе: кормили овец и сгоняли их вниз с общего пастбища или, когда стали старше и сильнее, резали торф и помогали во время ягнения. Тяжелый труд и пронзительный холод раннего утра объединяли их, когда они пытались согреть руки и защитить лицо от ветра, а солнце вставало из-за утесов и окрашивало махирь золотом.
Детские воспоминания Малькольма в основном не были связаны с домом, и когда он представлял себя подростком — как он держит овцу, пока отец стрижет ее, или борется с ветром на склоне холма, или ведет комбайн по низинным лугам, — он видел рядом с собой Джона, хотя в те времена он уже, скорее всего, был один.
И Джон ненавидел крофт. Всегда ли он такой был или это началось позже? Малькольм думал, что даже в детстве Джон хотел другого. Он вспоминал про Джона и ранец, кожаный школьный ранец, который был предметом его вожделения и который он в конце концов получил на Рождество. Малькольм забыл, сколько его брату тогда было — может, семь, а может, восемь. Он так хорошо запомнил этот ранец, потому что тогда ему показалась совершенно необъяснимой эта страсть Джона, ведь особой нужды в таком ранце ни у кого из них не было: им не так много нужно было носить с собой в школу, и их старых рюкзаков вполне хватало. У Малькольма не умещалось в голове, как можно жаждать чего-то, от чего нет никакой пользы. Может, он даже дразнил Джона. Отец, во всяком случае, точно отпускал замечания вроде: «Ты что, комбикорм в нем будешь носить?»