Повесть моей жизни. Воспоминания. 1880 - 1909

— Говорят, там очень портят почерк, — единственное, что она нашла мне сказать.
Я с неприятным чувством провела у них несколько дней, пока тетя не устроила меня в общежитие Курсов.
Но вот все формальности были выполнены, и я осталась в собственной комнате на пятом этаже нанятой Курсами квартиры. С завтрашнего дня я могла начать слушать лекции — могла, не должна была, как гимназические уроки. Впрочем, пропускать лекции я вовсе не собиралась, я именно жадно стремилась слушать профессоров. Приятно было только сознание независимости. Хотя я очень скоро убедилась, что независимостью-то мы именно и не пользовались.
Как бы то ни было, моя мечта осуществилась — я была полноправная курсистка. Тетя по обыкновению сдержанно простилась со мной и уехала назад в Нижний.
Тут меня стала мучить мысль о ней. Как она перенесет разлуку со мной? Не слишком ли это будет тяжело для нее? Имела ли я право причинить ей такое огорчение?
Мне вспомнилась единственная истерика, какую я у нее видела, когда она думала, что навсегда потеряла меня. Теперь она, правда, не потеряла меня, но рассталась, быть может, тоже навсегда.
Я мучилась, мучилась и решила обратиться за советом к моему дорогому со-дядюшке, В. Г. Короленко, всегда помогавшему мне в трудные минуты.
Я изложила ему свои сомнения и стала с нетерпением ждать ответа, решив поступить так, как он скажет, даже, если придется бросить курсы.
Ответ пришел и, как всегда, снял с меня тяжесть.
Короленко писал мне, что теточка — человек выдержанный и сильный, умеющий переносить и более серьезные испытания. Ей, конечно, грустно без меня, но с ней дядя, интересующая ее работа и близкие друзья. За нее опасаться нечего. А вот если бы я сразу отступилась от принятого решения, это был бы очень плохой показатель для меня. Значит, я решилась на свой первый самостоятельный шаг без достаточной уверенности в нем. Вообще, очень плохо не уметь выполнять своих решений и отступаться от них, когда выполнение оказывается несколько тяжелей, чем мы предвидели.
Словом, раз уж я считаю нужным непременно поступить на Курсы, то я и должна на них учиться и взять от них все, что они могут дать.
Я читала это письмо, и тяжесть спадала с моей души. Если так думает Владимир Галактионович, значит, я могу спокойно отдаться новой жизни.
Мне пришлось, впрочем, столкнуться еще с одним противодействием, но его я не считала справедливым, хотя оно и причиняло мне некоторые неприятности.
Я упоминала, что в Петербурге жила моя бабушка, тетина мать. Это была оригинальная старушка, чрезвычайно независимого склада. Она не хотела стеснять никого из своих детей и предпочитала жить совершенно одна, несмотря на преклонный возраст. Тетя очень любила ее и взяла с меня слово каждое воскресение навещать ее. Мне это было трудновато, и не только потому, что жила она на противоположном конце города — под Смольным, а я на Васильевском острове. Тяжело было безмолвно выносить ее обращение со мной. Никакой нежности, какую питают бабушки к собственным внучатам, она ко мне не питала. Напротив, она сразу встретила меня, что называется «в штыки». При тете она ничего не сказала мне, но в первый же раз, как я к ней приехала уже одна, она прочитала мне целую проповедь, исполненную горечи.
— Что это ты выдумала? — встретила она меня. — Как ты смела оставить тетку? Она твоя благодетельница. Она тебя кормила, поила, воспитывала, а как только ты подросла и могла бы стать ей помощницей, ты ее бросила.
— Тетя сама отпустила меня учиться, — робко заметила я.
— Знаю я это учение! — резко прервала она меня. — Говоришь об учении, а сама думаешь о политике.
Бабушка не могла забыть о судьбе младшего любимого сына, Петра Никитича, которого по ее мнению погубила политика.
— Словом, я сказала тебе, что считала нужным; ты же делай, как знаешь. Только предупреждаю тебя. Можешь приходить или нет, это твое дело, но разговаривать с тобой я не буду.
И она слово сдержала, как и я свое, данное тете. Каждое воскресение я приезжала к ней на бесконечных «конках» и встречала гробовое молчание.
 
— Можно принести вам чаю, бабушка? — спрашивала я.
— Принеси, — лаконично отвечала она.
Я приносила чай из общей кухни, молча наливала ей, она молча выпивала. Я молча мыла посуду и ставила ее на место.
— Можно вам почитать газету, бабушка?
Мария Николаевна внимательно следила за политикой по своей излюбленной газете «Сын отечества».
— Почитай, — отвечала она. Я читала. Она молча слушала. Потом я молча складывала газету, вставала и говорила: — До свидания, бабушка.
Целовала маленькую сухонькую ручку, которую она неохотно подавала мне — она вся была ростом с худенькую двенадцатилетнюю девочку, и уходила до следующего воскресения.
Так продолжалось из недели в неделю два года. Попытки родных смягчить ее ко мне не приводили ни к чему. Она выслушивала их, качала головой и оставалась при своем.
Только, когда я перешла на третий курс, она вдруг смилостивилась:
— Ну, Бог с тобой, Таня, учись уж. Должно быть, ты, правда, приехала учиться. Коли тетка отпускает, учись. Только никогда не забывай, чем ты ей обязана.
И с тех пор она благоволила спрашивать меня о моих занятиях, в особенности об экзаменах. Очень ее удивило, что у нас читается богословие, и это даже отчасти примирило ее с курсами. Я, конечно, умолчала о том, что читается оно при пустой аудитории.
 Начало Курсовой жизни. 
 Мои товарки. 
 Петербургские знакомые 
Вначале я добросовестно посещала все лекции и на большинстве вела записи, но вскоре убедилась, что это пустая трата времени.
Лишь немногие профессора по-настоящему заинтересовали меня. Их лекций я не пропускала. Прежде всего, профессор философии А. И. Введенский, читавший нам чрезвычайно интересно курс древней греческой философии. Потом курс русской истории с древнейших времен, читавшийся С. Ф. Платоновым. Талантливо, но как-то небрежно читал сравнительное языкознание Шляпкин, пересыпая лекцию совершенно не идущими к делу анекдотами.
Остальные лекции слушала небольшая группа курсисток, относившихся к лекциям, как к гимназическим урокам. Они добросовестно, без малейшей критики, слушали все, вели подробные записи и хорошо сдавали экзамены, но таких было незначительное меньшинство. Большинство относилось к лекциям более сознательно, выбирали те курсы, которые их действительно интересовали, слушали их, беседовали с профессорами, читали книги, которые те им рекомендовали. Некоторые с самого начала явно готовили себя к научной карьере, другие просто хотели получить общее образование и взять от курсов все то, что они могли дать.
Я смотрела на дело так же, и у меня сразу образовался кружок симпатичных мне курсисток, который оставался неизменным во все продолжение курса, пополнившись только еще несколькими.
Прежде всего, я познакомилась и сошлась с М. А. Колендо, получившей, как и я, отдельную комнату, через коридор от меня. Выяснилось, что и ее интересует история. Мы с увлечением слушали с ней лекции Платонова и часто просили его указать нам, какие книги надо прочитать. Он обратил внимание на нас и даже пригласил к себе в гости.
Помню, с каким волнением отправились мы с ней к самому профессору. Путь лежал через весь город. Он познакомил нас со своей женой, которая нам тоже очень понравилась, и показал целую кучу детей, заинтересовавших нас мало.
Тогда мы, наверное, не поверили бы, если бы кто-нибудь сказал нам, что через несколько лет этот самый Платонов станет для нас не только чуждым, но даже враждебным. В первое время курсовой жизни мы еще мало знали общественную физиономию своих профессоров и оценивали только их научные силы.
Кроме Колендо, мне с первых же дней очень понравилась моя другая соседка М. Ф. Николева, хотя с ней на первых порах у меня было совсем мало общего. Она привлекала своей непосредственностью и горячей жаждой знаний. Правда, к серьезным занятиям в то время она была совершенно не подготовлена. Дочь сельского священника, она окончила епархиальное училище, где программа была гораздо уже гимназической. И читала она тоже весьма мало, так как доставать книги в училище было абсолютно невозможно. Жажду знаний заронил в нее, вероятно, ее отец, сам человек малообразованный, но к науке относящийся с большим уважением.