Цесаревич (СИ)
Елизавета Петровна была в окружении своей неизменной свиты. Все три Шуваловых, Алексей Разумовский, Бестужев-Рюмин. Ломоносов же с избыточным пафосом читал очередную оду восхваления, причем и Елизавете и Ивану Шувалову. Подхалим!
— Милая, — с некоторым недовольством произнесла государыня, обращаясь к Екатерине Алексеевне. — На такого мужа, как Петр, молиться надо. Такие украшения на тебе! Красота какая!
— Не серчай, государыня, — сказал я, поцеловал руку императрице и протянул шкатулку.
— Едрит твою…- высказался Разумовский, сразу смущаясь от несдержанности.
В сравнении того, что было надето на Екатерине, подаренные императрице украшения имели и камень побольше и оправу побогаче, богаче всего, что было на дамах в этот вечер, ну или уже ночь.
— Оставьте нас все, — неожиданно твердым и жестким голосом сказала Елизавета, создавая первый «скандаль» приема.
Мало того, что свита, что была при государыне, услышала и прониклась тоном, так еще шарахнулись находящиеся вокруг придворные. Резко замолчал Ломоносов, фрейлина-хохотушка аж закашлялась. Моментально никого в радиусе метров десяти не стало.
— Это добрый подарок, мне нравится, — сказала императрица тоном, который никак не вязался с благодарностью за презент. — Ты заигрался, Петруша!
— Государыня, Вы о чем? — недоуменно спросил я, сама же давала индульгенцию на потрепать Шуваловых.
Большой крови избежали, а то, что мошной своей они слегка поступились, так сами шли на риски.
— Матушка, ты позволишь переговорить с Петром Федоровичем? — проблеял, словно баран, Александр Шувалов, нарушив повеление императрицы, подходя к нам.
— Ты, Алексашка, не понял воли моей? — громко сказала императрица, роняя авторитет главы Тайной канцелярии, а после, уже тихо добавила. — Али страшишься, что Петр поведает мне чего?
— Простите, государыня, — испуганный Шувалов поклонился и, не разворачиваясь, сгорбленно, посеменил прочь.
Я стоял и молчал, лихорадочно думая, что могло произойти, чтобы Елизавета вот так прилюдно унизила одну из своих опор на троне. Крайне сложно оказаться вот такой ситуации, когда не знаешь, что именно происходит, а главное, почему.
— Шуваловы в казну отдали аж девять сотен тысяч рублей, — начала Елизавета после долгой паузы. — То недоимки их, что наворовали. Я простила, ибо осознали…
Начало разговора с тетушкой немного проливало свет на ситуацию, и было крайне негативно для меня. Получается, что сейчас вывали я компромат, и та его часть, что касается финансовых операций и недоимок в казне, уже не важна. Да, награбили они больше миллиона, многим больше. Вот только не дураки Шуваловы, особенно Петр, посмотрели на доказательства, проанализировали, как и чем могут прикрыться, выявили, что имеет мало доказательств, определили сумму доказуемых преступлений. Вот ее то они и отдали, так что эта часть компромата — бумага для растопки печи.
— Государыня, так не только в воровстве серебра виновны Шуваловы, — сказал я и поморщился.
Петр Федорович так боялся свою тетушку, как и Шуваловых, что и сейчас провоцировал меня на нервозность. Я до попадания в подобной ситуации оставался бы спокойным.
— Так за тем Александр Иванович и хотел порушить наш разговор, что страшится, что я про мазь для Бекетова прознаю, так знаю я. Ваня раскаялся и грех тот отмолил, а я отослала Бекетову десять тысяч рублей.
Были другие грешки за Шуваловыми, но я смолчал, остальные факты звучали бы, как ябеды подростка, даже ребенка.
— Что, государыня сказывали тебе обо мне? — спросил я прямо.
И тут на меня вылили, причем, как я задним числом понимал, немало истины. Вот почему все «задним»? Нужно было что-то сделать, чтобы пьяные морды не кричали по кабакам глупости, посадить в тех кабаках своих людей, хотя бы. С деньгами нужно было аккуратно. А то получается, когда своим серебром дыры в бюджетах закрываешь, то никто не скажет «не нужно». Только станешь покрывать потраченное — казнокрад, однозначно. А тут еще и казаки. Да я же для общего дела, не собирался я смещать тетю, я и без того первый в очереди на престол, а Елизавета больна. Может, только немного я ускоряю процессы, но очень даже гуманными способами — жирная еда, да сладости без меры. Меня даже обвинили в намерении сломать устои Российской империи, в частности крепостничество, которое по исконно русскому общественному договору. Мол, крестьяне работают на бояр, а те их защищают и помогают. Больше всего зацепило императрицу мое безразличие к старообрядцам, что были у меня на службе. Я и не интересовался особливо, кто как креститься, а надо было.
— Что скажешь? Племянник? — закончила Елизавета и обмякла на кресле. Нет, она была в сознании, просто устала и удобно расположилась на мягком кресле, наплевав на какие-то условности.
— Неразумен я, государыня, хулы на тебя никогда не взводил, то, что бают в трактирах, так пьяное мужичье, придумывают себе небылицы, — сказал я и стал ждать своей участи, понимая всю несуразность оправданий.
Молчание было долгим, а потом Елизавета Петровна сказала:
— Перед тем, как взять престол своего отца, меня вызвала к себе Анна Леопольдовна и спросила, не замышляю ли я супротив ее. Тогда мы лили слезы, я клялась ей в том, что ничего не измысливаю… — государыня посмотрела мне в глаза. — В тот же день, но вечером, я поехала к преображенцам, и мы вошли во дворец и арестовали и Анну и ее сына Ивана. Нынче в гвардии неспокойно, понять нужно, как сладить все по-доброму.
— Я не собирался после ассамблеи ехать к преображенцам, или семеновцам, — сказал я, не отводя взгляда от пронзающих глаз императрицы. — Ты понимаешь, что то против меня наветы возвели? Настолько тебе нужны Шуваловы? Да я и примирился с ними. Как убедить тебя, что я верен твоему престолу?
— Не только в том дело, Петруша, не только в том. Мне нужно оградить тебя от зла, даже вопреки твоему желанию. Проверить все. Потому ты поедешь в Царское село и под охраной, что даст Алексей Разумовский, своих рынд отправишь в Ораниенбаум, или где они у тебя и живут. Скажу я, что ты устал, что пожелал вирши писать, али музыку, а ты и напиши, ведаю, умеешь. За ценности, спасибо, но и спускать все не мочно, Бестужев свой доклад предоставит, там и посмотрим, — сказала императрица и махнула Разумовскому.
Граф Алексей Григорьевич Разумовский, улыбаясь, подошел, и мы с ним, словно друзья, не проявляя никаких дурных эмоций, направились из бальных залов.
— Своих близких людей сбереги! — тихо сказал мне Разумовский, когда передавал сотне вооруженных до зубов казаков.
Это были запорожские казаки и рубаки из Черниговского полка.
Еще до моего отбытия на День Рождения Елизаветы Петровны, была договоренность с Шешковским на предмет, если меня вдруг, к примеру, оставят в Петергофе у подола юбки государыни. Я искренне надеялся, что большего наказания не случится. Но тогда я думал о наказании за действия против Шуваловых, а тут чуть ли не явная попытка государственного переворота инкриминируется.
Шешковский в случае моего исчезновения должен обеспечить себе безопасность в лагере подготовки казаков-диверсантов. Между тем, сбор информации, как и иные направления должны отрабатываться.
Шуваловы переиграли, они смогли большей частью обелить себя, при том, что, даже не зная такого слова, имели компромат и на меня. Да, этих идиотов, что кричат о моем воцарении, можно было и придумать, или подпоить, да внушить крамолу, но кто будет особо разбираться. Тайная канцелярия? Так она этих крикунов и создавала.
Получалось также, что я отправляюсь один, про Екатерину ничего не было сказано. Дети точно остаются у Елизаветы и тут они в моем понимании чуть ли не заложники. Как ни прискорбно признавать, но для Аннушки и для Павла ничего не изменится. Как не было постоянно куда-то спешащего папы, так его и не будет.
Ну, и не успели мы как должно подготовиться к мероприятиям по дискредитации Екатерины. Может и к лучшему, рванет моя декабристка в ссылку в Царское село за своим революционером, так и передумаю. Нет, не передумаю! Ибо не рванет! А вот общество от того, как я ворвусь во власть, рванет и сильно. Хотели Петра Великого? Вы его получите!