Тропою испытаний. Смерть меня подождет (СИ)

— Пошли, Павел, после вернемся сюда, когда найдем Елизара, — сказал я, и мы двинулись дальше.
Где-то слева в зарослях стланика опять прокричала хищная птица. Послышалось резкое хлопанье крыльев, но никто с земли не поднялся.
Мы шагнули на звук. Неприятное чувство вызвал этот хищный крик. Пробежали ложок. Где-то близко должны быть птицы. Но никого нет. И крика не слышно. Перешли еще один ложок. Вернулись обратно. Что за дьявольщина?! Неужели обманулись- и это кричала не хищная птица? А кто же? Не Харги же тешится над нами?
Долгий день разлился по зарослям теплом. Нежно вечерело. Над землею дремотный покой. И легкие облака, белые, бесконтурные, спешили к далекому горизонту, опережая уставшее солнце.
Подумалось об Илье. Не натворил бы он чего на таборе! В порыве злобы сожжет рацию, палатки, постели, уничтожит продукты и уйдет. От него всего можно ожидать… И я уже не мог освободиться от тревожных мыслей.
— Уже поздно, давай-ка подвигаться к стоянке, — предложил я.
— Пора. У меня в восемнадцать часов связь со штабом, — охотно откликнулся Павел.
Свернули влево от тропки к косогорам, через стланики, овражки, стали спускаться к подножью Ямбуя. Изрядно проголодались, решили у первого же ручейка перекусить. Вот и край зарослей, впереди широкий лог, весь открытый, заросший ягелем, обставленный с боков ельниками. По дну его серебрится ручеек, стекающий к болотам.
С маленького пригорка хорошо была видна равнина, изъеденная озерами, как оспой, и прикрытая лоскутами зеленой тайги. Павел ушел с котелком к ручью за водою, а я, сбросив котомку, стал осматривать местность.
— Чайку вскипятим или закусим и запьем холодной водою? — спросил Павел, ставя котелок на камень и присаживаясь ко мне.
— Чайку бы хорошо попить.
— Недолго и согреть, я мигом соберу дровишек. — И он хотел было встать, да так и остался на корточках, не отрывая глаз от чего-то замеченного им в логу.
— Видите? — прошептал Павел. — За ельником на склоне. — И он показал пальцем в сторону холма, что виднелся за боковым распадком на расстоянии полукилометра от нас. — Смотрите через край ельника и чуть выше- черное пятно шевелится.
Я направил туда бинокль — и чуть не ахнул: будто рядом со мною беспечно копался в земле приземистый и неуклюжий медведь, весь поглощенный кормежкой.
— Да ведь это вчерашний шатун, будь он проклят! — вскрикнул я.
Я узнаю его. Узнаю не по приметам, а скорее всего каким-то внутренним чутьем. Это он добывал меня из ловушки, и я загораюсь желанием отомстить ему. А медведь поворачивается к нам мордой, показывает широкий белый нагрудник. Сомнения нет — шатун! Вот теперь мы один на один. Кто кого…
— Вы имеете возможность расквитаться с ним, место тут удобное, подберетесь легко. Дайте-ка бинокль взглянуть, — попросил Павел.
— Упустить такой случай нельзя, иначе потом ни за что себе не простишь.
Павел проложил к глазам бинокль.
— Шуба-то на нем, на сатанюке, боярская, и здоровущий! — восторгался он.
Проверяю карабин — полностью ли заполнена патронами магазинная коробка, а сам поглядываю на склон, как незаметно подобраться к шатуну.
Ветер дует под острым углом к медведю, это опасный ветер, к тому же он дует прерывисто, неуверенно, может изменить направление, накинуть дух на зверя.
— Отойдем в сторону и там решим, что делать, — сказал я, набрасывая на плечи котомку.
— Не лучше ли подняться по склону и свалиться сверху прямо на него?
— Это рискованно, а нам надо действовать наверняка. Медведь — зверь осторожный, хитрый. С ним ухо держи востро!
Мы свернули на соседнюю возвышенность. Теперь ветер тянул сбоку. Мы находились вне опасности быть обнаруженными зверем.
У Павла из-под ног сорвался камень и с грохотом покатился вниз. Мы остановились, и я угрожающе показал ему кулак. Шатун вдруг повернулся вполоборота к нам и с минуту простоял, почти не шелохнувшись, затем, вытянув морду, он долго обнюхивал воздух. Тревога исчезла, и медведь, опустив голову, продолжал пастись.
Нас разделяло расстояние примерно в четыреста метров и две лощины, образующие ниже распадок. Можно было бы сократить расстояние еще метров на двести, но ветерок слишком неустойчив, в любой момент мог подвести.
 
— Вам надо взять повыше и правее, подобраться к тому большому камню, за кустарником, — шепнул Павел.
— Попробую. А тебе придется быстро перемахнуть через отрог, добраться до той, дальней скалы и там засесть. Мы будем на одинаковом расстоянии от зверя. Если меня медведь учует или увидит раньше, чем я пущу в него пулю, он непременно махнет через лощину на отрог к тебе. Ты уж не обмишулься, постарайся, иначе он серьезно займется тобой. И уж если схватишься с ним, помни: он левша.
Лицо Павла вытянулось.
— Левша?…
— Да, левша. Что же тут непонятного? Можешь на себе проверить.
— Нет уж, избавьте! А вот если вы раните зверя, он тоже бросится через отрог? — спросил Павел, почесывая затылок.
— Вероятно. Так что не прозевай, у него и у раненого нахальства хватит задержаться возле тебя.
— Я бы не хотел иметь с ним дело. Да, вот еще что… На всякий случай, и вы поосторожнее с ним, очень близко не стреляйте, можете шкуру испортить, — и он смущенно улыбнулся.
— Постараюсь об этом не забыть. Проверь, в порядке ли винтовка.
— Ни пуха, ни пера! — И Павел зашагал по склону.
Следом за ним на сворке неохотно поплелся Загря.
Мне надо было переждать, пока Павел не появится возле скалы. Я уселся на камень и, доедая лепешку, наблюдал в бинокль за медведем. Это был действительно крупный самец, великан, почти черной масти, с белой манишкой во всю грудь. Продолжая кормиться, он лениво вышагивал по косогору, переворачивая под собою камни и лакомясь всякой мелкой живностью: кислыми муравьями, личинками, насекомыми. Собирая эту скудную дань со склона, он то и дело поднимал голову — ждал, не набросит ли откуда запах большой добычи.
Через минуту медведь уже трудился над норой бурундука и был полностью поглощен работой. Острыми когтями передних лап он разрывает землю, отгребает ее под себя и далеко отшвыривает задними ногами. Так он может без устали копать час, два, относясь к своему делу чрезвычайно серьезно, пока не доберется до кладовой, где бурундук хранит свои запасы. А каково зверьку! Бедняжка, он, вероятно, забился в самый дальний уголок своего убежища и ждет неизбежной развязки.
Медведь, после долгой возни, выворачивает огромный камень и вдруг падает на все четыре лапы- ловит бурундука. Затем, не поднимаясь, откинув зад, начинает пировать, доставая отборные ягоды, ядреные орехи, душистые корешки…
У останца появилась и исчезла фигура Павла. Я уже готов был покинуть свое место, как медведь неожиданно вскочил и насторожился, чуточку сгорбив сильную спину, точно готовясь к прыжку. Так он простоял долго, не шевелясь, темной глыбой на склоне холма. Потом медленно повернул голову в сторону скалы, где только что появился Павел.
Ветер, совсем потеряв направление, мечется как шальной, то дует справа, то слева, будто ищет кого-то. Придется ждать. И я не без тревоги смотрю на покрасневшее солнце. Где-то далеко на болотах плачет чибис. Скоро закат.
Но что это? Медведь почти неуловимым движением разворачивается, да так и застывает на месте. Его внимание привлекает таежка, что виднеется в глубине распадка, метрах в двухстах от него. «Неужели Павел решил подкрасться к нему снизу?» — не без досады подумал я, направляя туда бинокль.
Нет, то не Павел. Из ельника выходят два сокжоя- бык и самка. Они отдыхали в тени ельника, и теперь пришел час их вечерней кормежки. Потягиваясь и расправляя поочередно задние ноги, они осмотрелись, постояли и стали пастись. Хищник в одно мгновенье скатился на дно ложка и, скрываясь за волнистым рельефом, стал быстро подбираться к сокжоям. Он припадал к земле, весь вытягивался и полз на брюхе не торопясь, боясь выдать себя.
Каким он вдруг стал ловким, осторожным!