Декамерон (СИ)
«Ну началось, — думал дезертир. — У меня было всё. А потом друг предложил мне посмолить дурман…»
Отнюдь. Всё оказалось не так прозаично.
— Я хотел стать преподавателем. Родителям эта идея нравилась. Им очень хотелось, чтоб их сын обладал просветительскими компетенциями. Окончил академию с отличием. Профиль — точные науки. А после аспирантуры взяли в наш, местный университет. Школярам, то бишь, преподавал. Физику, в основном. Ещё механику. Глядишь, кто-нибудь из них бы сумел со временем объяснить, почему мир устроен так, а не эдак. Не с точки зрения религии.
«Ага. Значит, ему дурман предложили раскурить студенты…»
— Всё шло хорошо, пока нам выплачивали жалование с учётом подъёмных. Сам Герцог спонсировал развитие науки в своей вотчине. Только вот всё это было не более чем прикормом. Чиновники хотели выработать у молодых экспертов привычку к преподаванию, вот и задаривали деньгами. Не шибко большими, но вменяемыми. Я привык тратить на жизнь столько-то. А потом всё резко оборвали.
Он хмыкнул, пряча глаза.
— Новый учебный год начался. Я отработал месяц. Получил жалование. Втрое меньше обычного. Точную сумму я уже не назову. В конце концов, и деньги сами по себе у нас подешевели с тех пор.
— Сколько примерно чего?
— Хм. Ну… если раньше я мог хоть как-то сводить концы с концами, снимать квартирёшку недалеко от университета, есть более-менее сытно, во что-то сносное одеваться, то всё это в одночасье рухнуло. Даже на аренду не наскоблил. Вот и уволился. От греха подальше. Это было самое разумное, что я мог сделать.
— И дальше всё по наклонной, да? — понимал Альдред.
— Взял себе покурить. Впервые. Ну и выпить ещё до кучи. А как иначе-то? Я жил вальяжно, пока рос и учился. Жил скромно, когда преподавал. Но жить бедно — уж увольте. С теми деньгами, которые я получил последними, на счастливую жизнь рассчитывать не стоит. Никакой семьи, никаких детей. И ведь я мужчина, в конце-то концов! Никакая знатная дама на меня не позарилась бы. Я ученый человек, а не красавчик-ловелас. Клетушка пять на два, на дубильню вид из окна, чёрствый хлеб — вот и вся перспектива. Так жить я не собирался…
— Зато теперь живёшь никак, — жестоко заключил Флэй.
— Вы ошибаетесь, юный инквизитор. Не понять Вам человека, который всю жизнь отдал благому делу, а об него вытерли ноги. Человек знания должен быть оценен высоко. Ибо он — несет свет. И должен его источать. Разве подрастающие умы будут внимать ему, впитывать в себя свет, если перед ними вещает посмешище в дырявой одежке? О, нет! Им будет ясно видно по нему: знания не приносят практической пользы, не приносят денег. Они — для неудачников. Голодных, обозлённых, безумных, которые дальше механики не видят. От гнилого плода — безжизненные семена.
— Разве тебя не должны были подстраховать твои родители, старик?
— Ну да, ну да… Так бы и случилось. Будь я первым сыном. Вторых, третьих и дальше по списку — вышвыривают на мороз. Маленько вкладываются, а дальше — уже сам крутись. От меня бы отреклись, едва я постучался бы в дверь. Так что Джузеппе — вот, кому всё досталось: имение, виноградники, винокурня, семейный счёт в банке. А я и мои братья — нас раскидало, кого куда. Я вот здесь.
— Университет мог тебя снабжать хоть какими-то деньгами, — призадумался Флэй.
— Чтоб я просто не сдох или был всегда лишь близок к тому? О, нет, синьор! Это не для меня. Общество меня сожрало. Переварило. Высрало в отстойник. Так тому и быть. Можете считать это моим протестом.
Альдред рассмеялся.
«Вроде бы взрослый человек. А речи из него льются, как из сварливого отрока».
Тогда ренегат и не подумал, насколько они схожи. Просто у дезертира имелся шанс выйти из крысиных бегов победителем.
У профессора — нет. Причина проста: ввиду ограниченности собственных убеждений, отсутствия всякой мобильности.
— Я сделал всё, чтобы выбить себе место под солнцем. Но для таких, как я, уголок не выделили. Есть те, кто отбросил собственное достоинство — те преподают, перебиваются с хлеба на воду. Вот на них всё и держится. Послушные рабы.
— Это люди идеи, стоит понимать. Можно было, на худой конец, податься в рабочие. Ремесленники. С твоей-то грамотностью, — подавал дезертир пищу для размышлений. Напрасно. — Частные уроки никто не отменял.
— Много Вы понимаете, синьор! Так просто не должно быть! Иначе смысл через тернии к звёздам продираться? В конце концов, я всё еще дворянин. А дворяне — либо на коне, либо по уши в дерьме.
«Знатно у него накипело за эти годы…»
— Ну, тебе виднее.
— Я не такой, как мои коллеги. Преподаватели нужны. Но они и не подумают пикнуть, возмутиться. Зря. Очень и очень зря. Если бы всё было иначе, может, и на улице таких, как я, засияло солнце. А так… Пока народ молчит, ничто не поменяется. Да и плевать. Я гол, как сокол. Зато свободен. Благо, есть дурман. Благодаря ему я держусь.
«Каждому своё. Кто-то встречает сопротивление и пересиливает реальность. Кого-то она губит и вынуждает забыться. Дурман, пойло, надрывное веселье до тошноты…»
— Ты бездомный, — напоминал Флэй. — Причем бездомный по своей воле.
Предатель не питал жалости к бродяге-профессору. Судьба Маттео Цанци его нисколько не трогала. Они — чужие друг другу люди. Даром что оба показали зубы обществу, которое их кормило и спать укладывало.
И всё же, в который раз Альдред убедился: Равновесный Мир поломан. Впрочем, ему и неоткуда было знать, как можно жить по-другому. Чтоб и нашим, и вашим. Только родился, а его жизни уже назначили цену.
Эрудит вздохнул опечаленно. Махнул рукой. Видать, никто, сколько бы тот ни втолковывал кому-либо, не мог его понять по-настоящему.
— Ай, забудьте, синьор. Что толку с Вами об этом говорить… Вы прекрасно встроились в общественный строй. Длинный сольдо, престиж, уважение, трепет. На фоне Вас я — просто грибок на теле Города.
Разуверять бродягу ренегат не стал. Никто не должен был знать без особой надобности, что Альдред Флэй бросил вызов Священной Инквизиции.
— Давайте пойдём дальше, юный инквизитор. Я Вас проведу, но и мне нужно торопиться, — зазывал Маттео Цанци, обгоняя попутчика.
Они вошли в катакомбы. Пыльные, сухие, провонявшие давешней смертью.
Беглец огляделся по сторонам. Это была просторная галерея. В стенах выдолблены множественные локулы.
Впрочем, далеко не во всех углублениях остались глиняные вазы с прахом первых гармонистов. Тогда ещё хоронили по языческому образцу в большинстве своём: в гробах. Деревянных, главным образом. Древесина сгнила. Кости либо окаменели, либо превратились в муку.
Часть захоронений под гнётом лет сама разрушилась, а часть — расхитили позднее. Чего и говорить про аркосолии с саркофагами — вот уж, где можно было поживиться. Останки богатеев давно осквернили, разворовав золото, самоцветы и серебро.
Здесь стояла тьма даже более густая, чем на всём протяжении пути, который проделали попутчики. Свет от фонаря едва рассеивал мрак, затрагивая стены широких переходов галереи.
«Жуткое место, — считал ренегат. — И ведь в этих местах ютятся заражённые. Разбойники пытали удачу. Если здесь и был когда-то портал из Серости в Равновесный Мир, Инквизиция, конечно, его рассеяла. Но у стен есть память…»
Слух пронзил нараставший свист. В какой-то момент мрак приобрёл насыщенный серый оттенок. Пространство чуть поодаль стало мыльным. Всё забурлило, загудело. И сквозь шипящий шум Альдред услышал голоса людей, которых давно уже нет в живых.
Душа ушла в пятки. Всего лишь хрономираж. Но к ощущениям не привыкнуть.
— Человек — простой смертный — так и останется рабом чародея, так и будет прислуживать Богам, которые ни во что не ставят его. Пантеон говорит, что лишь маги — истинная соль земли. Вассалы их, способные однажды вобрать в себя божественную сущность. Слепленные по образу и подобию небожителей. А что обычный честной люд?
Кто бы это ни говорил, вещал на языке дельмеев. Едва различимое фонетически, старое наречие. Западный диалект. Это был кто-то из идеологов тогдашней секты Равновесия. Уже многочисленная община со своей верой, но ещё не мировая религия.