«Крот» в генеральских лампасах
— Нервы у Топхэта в конце концов не выдержали, — продолжал Нолан, — и незадолго до окончания срока своей командировки он обратился к офицеру службы безопасности при Военно-штабном комитете подполковнику Гинзбургу с просьбой оградить его от неправомерных действий копов. Посоветовавшись с мистером Гувером, мы дали добро на прекращение таких незаконных акций. Все, что я сообщил вам сейчас, свидетельствует о том, что Поляков в те годы не шел ни на какие контакты с нами. А теперь вдруг он сам напрашивается на сотрудничество и заверяет нас, что готов идти с нами до конца…
Нолан долго смотрел молча на задумавшихся Мори и Мэнли, потом, откинувшись на спинку кресла, спросил:
— Но неужели и после всего этого, что я сейчас сообщил, у вас не возникает подозрений в том, что Топхэт — скорее всего, подстава советской разведки? Смотрите, что получается: в первой командировке он был недоступен для нас, не шел ни на какие контакты. Потом уехал в Москву, поработал там три года и вернулся к нам уже в качестве резидента нелегальной разведки. Два года он никак не проявлял себя, мы, со своей стороны, тоже не выказывали своего интереса к нему. А теперь, когда до окончания его второй командировки осталось полгода, он, видя, что мы не обращаем на него внимания, начал сам искать подходы к нам. Меня больше всего удивляет и остается непостижимым то обстоятельство, что человек, прошедший войну с Германией, награжденный двумя боевыми орденами, идет добровольно на прямое сотрудничество с нами. Я могу еще как-то понять, когда кто-то из советских граждан изменяет Родине ради денег. Что касается Топхэта, то для оправдания его поступка я не вижу достаточных и убедительных причин. А посему нам нужна сейчас полная гарантия того, что он, возвратившись в Москву, не доложит своему начальству об успешном внедрении в ФБР. Поэтому, повторяю, нам надо выяснить, что могло стать побудительным мотивом его перехода на нашу сторону. Другой задачей вашей беседы должно стать раскрытие с его помощью состава резидентур ГРУ и КГБ в Нью-Йорке и Вашингтоне. И если он раскроет это, то у нас появится возможность руками Топхэта сводить на нет все усилия самой опасной для США советской разведки. Если Топхэт назовет вам хотя бы несколько человек, то шансы на доверие к нему у нас увеличатся. Можете так и сказать ему.
Терпеливо выслушав монолог Нолана, первым опять откликнулся Дэвид Мэнли:
— Я полагаю, что нам нужно взять с собой подслушивающее устройство и установить его под крышкой стола. А то чего доброго вы, как и мистер Энглтон, не поверите потом при докладе о результатах нашей беседы.
— Не надо ехидничать, Дэвид, — живо откликнулся Нолан. — Да, Энглтон отличается крайней подозрительностью к русским и категорически не верит перебежчикам из СССР. Возможно, он и прав, считая их всех подставой. Как прав он и в том, что предавший один раз — предаст еще много раз. А что касается установки слухового контроля, то я поддерживаю твое предложение. Запись беседы мы доложим потом Гуверу. — Нолан посмотрел на часы, потер щеки ладонями и громко воскликнул: — Все, господа, получайте спецтехнику и поезжайте на решающую встречу с Топхэтом.
Воскресенье, 26 ноября, отель «Камерун»
Мэнли и Мори приехали в отель заблаговременно, чтобы до прихода Топхэта установить под крышкой стола подслушивающее устройство. Сделав дело, седовласый Мори отошел к окну и стал выстукивать по стеклу костяшками пальцев случайно припомнившийся ему мотив. Когда минутная стрелка часов перескочила за десять часов, Дэвид Мэнли запаниковал:
— Так где же наш подопечный, мистер Мори? Может быть, он перепутал этаж?
В этот момент дверь приоткрылась и в номер заглянул Топхэт. Раскрыв дверь пошире, он (обратился к стоявшему у окна Мори: — Можно к вам, мистер Джон?
Мори быстро повернулся, сердитое лицо его мгновенно подобрело. Подойдя к Топхэту, он пожал ему руку и вежливо произнес:
— Проходите, пожалуйста, к столу и присаживайтесь на любое место.
— Благодарю вас.
Заметив робкий вопросительный взгляд Топхэта, направленный на сидевшего в большом мягком кресле незнакомца, Мори пояснил:
— Не беспокойтесь, это мой коллега Дэвид… Прошу вас, Дэвид, тоже присаживаться к столу.
Мэнли поднялся из кресла и сел напротив Полякова.
Положив руку на плечо Топхэту, Джон с доверчивыми нотками в голосе спросил:
— Ваши часы показывают правильное время?
Поляков посмотрел на стрелки своих золотых и, догадавшись, почему был задан вопрос, спокойно ответил:
— Вы, я вижу, недовольны моим опозданием. Извините, но я пришел в отель без десяти десять и ждал вас, как условились, в холле. Но не дождался и вот решил подняться на девятый этаж, чтобы проверить себя, может, я неправильно понял место нашей встречи.
— А мы приехали на полчаса раньше и, чтобы не рисоваться в холле, решили ожидать вас в номере отеля.
— Вы правильно поступили, — похвалил американцев Топхэт. — Я ведь живу в этом же отеле, и не только я, но и некоторые мои сослуживцы. И не дай бог, если бы они увидели нас вместе в холле. Это хорошо, что многие из них ушли уже на работу.
В этот момент Мэнли громко кашлянул, давая понять, что пора приступать к деловому разговору.
Джон Мори отреагировал незамедлительно:
— А сейчас, мистер Поляков, ответьте, пожалуйста, на первый наш вопрос: почему вы инициативно пошли на контакт с нами? Кто внедряет вас к нам?
Поляков сначала опешил, потом покачал головой и неожиданно для самого себя обронил:
— Я отвечу на ваш вопрос, но вначале тоже хочу спросить: вы, что. не доверяете мне?
— Да ну что вы? — сделав вид, что обиделся, промолвил Дэвид и уставился на своего коллегу Джона тяжелым, свинцовым взглядом.
Топхэт побагровел, внутренне напрягся и после небольшой паузы решил обоих поставить на место:
— А стоит ли мне отвечать на ваш бестактный и унизительный вопрос?
Мэнли и Мори переглянулись.
— Пожалуйста, не обижайтесь, колонель [9] Поляков. Это очень важно для нас, — примирительно ответил Джон Мори.
— Хорошо, я отвечу, только не перебивайте меня…
— Но если будут одни разглагольствования, которыми обычно кормят нас перебежчики из России, то нам придется прерывать вас, — огрызнулся опять Мэнли.
Поляков был глубоко задет этим предупреждением и с достоинством ответил:
— Извините, но я для вас не перебежчик! И никогда не буду им!
— Ну хорошо, хорошо. Излагайте свои доводы, — смягчился Дэвид. Поляков несколько секунд молчал, как бы собираясь с мыслями, потом многозначительно посмотрел на притихших американцев и, скептически приподняв бровь, спокойно начал отвечать:
— Коли вы придаете большое значение побудительным мотивам установления моего контакта с вами, то скажу вам честно: я противник проповедуемых в нашей стране разного рода «измов» — большевизма, социализма, коммунизма. Поверьте мне, все это — чушь и вранье. Разочаровался я во всех этих «измах», от которых скоро взвоет весь мир. А еще я не могу оставаться безразличным к тому, что делает с моей страной Никита Хрущёв и вся его камарилья. Подыгрывает им и наша пресса, и радио, и телевидение. Они, кстати, тоже заражают советский народ бредовой идеей построения коммунизма в отдельно взятой стране. Мы, русские, стали какими-то странными, мы почему-то всему верим: и в строительство провозглашенного Хрущёвым красного рая, и в спасительницу-кукурузу, и в приближение коммунизма. А на самом деле Хрущ уже довел страну до ручки. Это же надо: он недавно распорядился добавлять в производство хлеба пятьдесят процентов отрубей, а в изготовление так называемой «народной» колбасы добавлять тридцать три процента сои. Он же инициировал осуждение культа личности Сталина, хотя товарищ Сталин, в отличие от него, действительно думал о народе. Судите сами, не успел Советский Союз восстановиться после окончания войны, а уже через два с половиной года он начал снижать цены на продукты питания. И делалось это каждые полтора года до кончины Сталина. И потому советские люди шли за ним, верили ему и оплакивали его смерть… — Подумав немного, Топхэт заключил: — Поскольку вы, американцы, преследуете ту же цель, что и я, — уберечь мир от коммунизма, то мне теперь свами по пути, — с нажимом произнес он последние три слова.