«Крот» в генеральских лампасах

— Да, — неохотно буркнул Поляков, не глядя на следователя.
— А что касается Хрущёва, о котором вы так много говорили, — продолжал Духанин, — то с некоторыми вашими суждениями о нем согласен с вами. Но согласитесь и вы со мной: министры, премьер-министры и лидеры компартии — все это люди временные, и рано или поздно они уходят с политической сцены. А иногда и в лучший мир. Да и партия может на каких-то этапах ошибаться, а идеология оказаться ничтожной. Преданность родной стране, которой присягал служить верой и правдой, должна быть выше политических привязанностей и симпатий, она не должна подвергаться пересмотру под влиянием перемен в сознании или в силу каких-то меняющихся или преходящих обстоятельств. Даже Александр Сергеевич Пушкин в свое время страстно призывал: «Мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы». Идея служения Родине — это ключевая нравственная идея советского человека, а тем более разведчика. Для него она равнозначна служению священника, учителя или врача. А вы вот…
Следователь не договорил и пришел в замешательство, когда увидел немигающий, оловянный взгляд генерала. Неподвижно сидевший Поляков напоминал человека, будто потерявшего что-то очень дорогое для него. На самом деле так оно и было: не стало для него семьи, знакомых и люби мою им дела. Внезапно установившаяся в кабинете липкая, холодная тишина заставила генерала встрепенуться. Посмотрев на следователя рассеянным взглядом, он неожиданно спросил:
— Так это о чем мы говорим?
Поляков намеренно произнес фразу во множественном числе, надеясь, что следователь ответит в единственном.
— Да все о том же, Дмитрий Федорович. О том, как низко может пасть человек. Так низко, что потом и всей жизни не хватает, чтобы вымолить у бога милости. Предательство — это самое худшее, что бывает на белом свете. Предатель — это венец Сатаны. Иуда в своем индивидуализме дошел до немыслимого преступления — предает Бога и гибнет сам позорной смертью…
Поляков скривился и махнул рукой, всем своим видом выражая апатию и отстраненность от сказанного:
— Мне теперь все это безразлично. Дни мои уже сочтены. Хотел бы лишь заметить вам, Александр Сергеевич, что история без иуд не делается. Только одним из них везет больше, а другим — меньше.
— А вы лично к каким себя относите?
— К тем, которым повезло меньше. Уверен, что кому-то другому из нашего ГРУ повезет больше. Так было всегда, так оно и будет впредь.
Следователь посмотрел на часы: времени было уже много. Поняв, что разговор их затянулся, он допечатал протокол на машинке и, подавая его на подпись Полякову, сказал:
— Встретимся теперь на заключительном допросе через три дня. Мне это время необходимо для того, чтобы проанализировать все материалы следственного процесса, потом вместе с вами выявить и устранить возможные противоречия и восстановить полную ясность и объективность при подготовке обвинительного заключения.
— Вот о чем я и говорил, — пробормотал Поляков.
— Не понял, о чем вы? — удивился Духанин.
— О том, что дни мои до обвинительного заключения уже сочтены. Так скажите же, сколько дней осталось мне жить? Месяц? Два?.. Или три?
— Читайте пока протокол, а там видно будет…
* * *
После этого допроса ядовитая мысль о том, что жить осталось немного, как гвоздь, сидела в голове Полякова. В душе что-то ныло и болело. Всю ночь провалялся он на кровати, не в силах заснуть. А когда чуть забрезжил рассвет, он встал и подошел к окну. Раннее июньское утро наступало на московские улицы очень медленно. Солнце еще не взошло, а птахи начинали уже прочищать горлышки, готовясь к утренней спевке. Генерал любил этот утренний мир и его особенные минуты общения с пробуждающейся жизнью, когда каждый человек обнажал после сна свою беззащитную и очаровательную суть, когда жизнь представлялась началом движения людей и событий. Но и на сей раз, как и накануне вечером, в голове у Полякова металась все та же гнетущая мысль: «Сколько жить осталось?» От этой навязчивой мысли то туманило голову, то начинало безнадежно ныть сердце.
 
Та жизнь, из которой он уже собирался и должен был уходить, была прекрасной и всегда сопряженной с риском. Да, Поляков привык ходить по острию ножа, и он не мыслил уже себе другой жизни. И вдруг, как никогда раньше, ему захотелось вспомнить всю свою прошедшую жизнь [113], все, к чему стремился и что успел сделать.
И, словно в обратной прокрутке киноленты, перед ним начали мелькать кадры из его детства и юности, эпизоды из военной и послевоенной жизни. Вот он — школьник времен коллективизации и индустриализации страны среди группы пацанов, издевающихся над своим сверстником из соседнего дома. А вот он и выпускник Старобельской средней школы, что в Луганской области, взахлеб сообщающий друзьям, как вместе с отцом — бухгалтером плодоконсервного завода — поймал сетью на реке Айдар огромную щуку и, вытащив ее на берег, оглушил одним ударом кирзового сапога. Рассказывал об этом под восхищенные восклицания дружков, добавляя много такого, чего не было на самом деле. Упиваясь завистливым блеском глаз своих корешей, юноша Дима Поляков чувствовал себя тогда героем. Веселые друзья, девушки… все кружилось в памяти. Затем началась строгая армейская жизнь в Киевском артиллерийском училище. Потом был боевой путь по дорогам войны на Западном и Карельском фронтах. После войны — учеба в Москве в академии имени Фрунзе и на курсах Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Высшее военное образование получил поверхностное, но, несмотря на это, распределился в центральный аппарат ГРУ. Тогда же удачно женился на дочке генерала и вскоре был командирован в Нью-Йорк на должность прикрытия — сотрудника советской миссии при ООН. Особого рвения к своим прямым обязанностям не проявлял, больше заботился о своей семье.
И тут Поляков вспомнил, что по возвращении из первой загранкомандировки вел он образ жизни скромный, тесных связей с коллегами не устанавливал, избегал участия в компаниях по случаю награждений, присвоения очередных воинских званий или повышений в должности, зато выделялся угодливостью по отношению к начальству. «Наверно, благодаря этому и направили меня во второй раз в Америку, причем сразу на должность заместителя резидента по спецразведке, — подумал Поляков. — И именно тогда я и вляпался в шпионское дерьмо. Наверно, не следовало направлять меня во второй раз в Нью-Йорк, где я окончательно потерял уверенность в правоте своей жизни. Да, не хватило мне мужества и твердости остаться самим собой. Страху на войне не знал, а тут вот на тебе. пошел на подлость, хотя знал, чем все обернется. Странные мы все-таки люди, — вечно недовольны тем, что имеем. Ведь все было — и квартира на Калининском проспекте, и машина, и престижная работа, и семья. Спрашивается, зачем было приносить столько горя и несчастья своим же разведчикам, не говоря уже о близких, родных и знакомых. Вся беда, что сам ты взял на себя крест Иуды. И потом понесло тебя, как по течению реки. Хотел остановиться, но не мог, как будто змея своим взглядом зачаровала тогда. В пасть к ней сам шел, и не было сил у тебя, чтобы остановиться и сопротивляться.»
И на второй, свободный от допроса день Поляков продолжал укорять себя: «Вот с чьего голоса надумал ты раскачивать страну родную в самый разгар холодной войны? Против какой громады ты пошел? Неужели ты не понимал тогда, что разбить матушку-Россию не удастся никому? Это же тысячелетняя Россия! Об нее столько уже государств зубы сломало! Даже немцы с огромным войском Гитлера ничего не смогли поделать. Победить Россию можно только собственными руками, руками самих русских. Для этого они должны посеять смуту в стране, обезуметь от состояния этой смуты и разорить ее. Ты же понимал, что победителем тебе не стать, а вот клеймо предателя получил ты на века и на память всем поколениям! И не очиститься тебе от этого клейма никогда! Пропал ты в этой жизни ни за грош!». И по лицу его медленно текли слезы: кто знает, возможно, откуда-то из глубин детства или отрочества выползло впервые угрызение совести. Выползло и посыпало соль на рану. Жизнь, еще вчера светившая белой полоской неба над Москвой, теперь превращалась в могильный мрак.