Дрянной декан (СИ)
- А еще наши девушки с крылышками смогут маячить на протяжении всего спектакля, создавать благоприятный, так сказать, фон для остальных актеров, - вдохновенно рассказывал режиссер. - Потрясающие костюмы им обеспечены!
Парням, не задействованным на основных ролях, он также пообещал роли фей мужского пола, правда, без потрясающих костюмов. А те, кто не попадут даже в «волшебный» состав, но захотят принять хотя бы косвенное участие в театральной постановке, смогут стать работниками сцены. Последним нужно будет не «маячить», а наоборот, не показываться лишний раз на глаза и следить за светом, звуком и сменой декораций.
- Теперь мы приступим к прослушиванию. Можно читать отрывки из «Сна в летнюю ночь» или любой другой пьесы Шекспира.
На сцену один за другим повалили опытные участники кружка актерского мастерства. Я вроде и слушала их, и нет, так как постоянно проваливалась в глубины тревожного ожидания. Со своего места мне был хорош виден профиль Верстовского, наблюдающего за выступающими студентами с непроницаемым и скучающим выражением лица. После каждого отрывка режиссер делал пометки в своем блокноте, иногда советовался с деканом или просил прочитать что-нибудь еще.
Мне хотелось щегольнуть перед Верстовским, и при этом было невыносимо страшно выступать перед публикой. Зачитывать отрывки, сидя на паре в аудитории — это одно, а вот чтение на сцене, когда на тебя смотрит несколько десятков внимательных глаз, и ты стоишь один против всех, предлагая им оценить твои способности — совсем другое...
Возможно, я бы просто-напросто слилась в решающий момент, если бы не список участников, куда сама же и вписала свое имя перед пробами. Вот выступила Гарденина, заслужив у зрителей бурные овации, потом пришел черед ее подруг-актерок, и вот...
- Маргарита Красовская, - громко зачитал режиссер в микрофон. Верстовский скинул оцепенение и оглянулся назад в зал, будто ища обладательницу имени взглядом... И у меня просто не осталось выбора.
Я вылезла с середины ряда, подошла к сцене и на негнущихся деревянных ногах поднялась по ступеньках наверх. Вышла на середину, повернулась к партеру... В лицо ударил свет прожекторов, ослепив меня, моментально выбив остатки самообладания. Наверное, на моем лице отразились все мои эмоции: растерянность, испуг, смятение... Я набрала в грудь побольше воздуха.
- Извините, а можно прочесть сонет? - опустила глаза и обратилась к Игорю Олеговичу. Оказалось, если смотреть не прямо перед собой, а немного вниз, свет софитов не так сильно бил по сетчатке. И можно было разглядеть лица тех, кто сидел в первом ряду.
- Да, конечно, - согласился режиссер. - Какой именно?
- Сонет номер девяносто, - я сглотнула и перевела взгляд на Верстовского, который беспокойно пошевелился, занимая удобное положение и заинтересованно косясь на сцену. Наши глаза встретились, и сразу стало теплее, жарче, волнительнее.
Уж если ты разлюбишь - так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!
Начала декламировать я, цепляясь за взор декана, как за спасительную ниточку, через которую в меня вливалось чувство уверенности, опоры. Его глаза распахнулись, а брови взлетели вверх, и он так и не смог отвести взгляда от моего лица. Порывисто вздохнув, я представила, что в зале нет никого, кроме нас, и я читаю любовный сонет для него, и только него. Мой голос, вначале хрипловатый и надломленный, обрел силу и отчаянную мощь; взлетел к потолку, достиг самого дальнего ряда.
И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром - утром без отрады.
Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,
Что нет невзгод, а есть одна беда -
Твоей любви лишиться навсегда!
Я на миг закрыла глаза и с чувством выполненного долга приготовилась бежать со сцены.
- Маргарита, а можете прочесть еще и из пьесы что-нибудь? - вдруг спросил режиссер.
- По памяти - нет, к сожалению, - мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда. - Я не учила «Сон в летнюю ночь»...
- Ничего страшного, можно не по памяти, - кто-то сунул мне в руки распечатку пьесы и ткнул в нужный фрагмент. Не отрывая глаз от бумаги, я прочла с полстраницы нужного монолога, и затем меня наконец отпустили обратно в зрительный зал.
Волнение постепенно отпускало. После вышло еще около двух десятков парней и девушек, и я достаточно пришла в себя, чтобы успокоиться и слушать чужое чтение с бОльшим интересом. Минут через сорок режиссер объявил короткий перерыв, после которого пообещал огласить предварительные результаты прослушивания.
Над залом повисла гробовая тишина, когда заведующий кружком вернулся в свое кресло и включил микрофон. Еще раз поблагодарив всех за участие в пробах, седой мужчина открыл блокнот и принялся зачитывать фамилии и имена персонажей, начав с парней, а затем добравшись до девушек.
- Титания: Марина Быстрикова. Елена: Юлия Гарденина. Гермия...
Верстовский взял Игоря Олеговича за локоть и что-то прошептал ему на ухо.
- … Маргарита Красовская, - сказал режиссер.
36. Будьте моим любовником
Что есть любовь?
Безумье от угара.
Игра огнём, ведущая к пожару.
Воспламенившееся море слёз,
Раздумье - необдуманности ради,
Смешенье яда и противоядья.
("Ромео и Джульетта", У. Шекспир)
Когда Игорь Олегович дочитал список до конца, студенты взорвались овациями. Они поздравляли друг друга, экспрессивно обсуждали выступающих, кто-то, кажется, плакал: уж не знаю, от счастья ли или от разочарования. Я сидела в прострации неопределенное количество времени, наполовину оглохнув и пыталась осознать случившееся. Меня, вроде бы, поздравляли тоже — не все и не так, чтобы очень искренне, но мне хватило и того.
Надеюсь, Юля сможет простить меня за то, что я ненамеренно отобрала ее роль... И, все-таки, как это произошло? Не может быть, чтобы я настолько хорошо себя показала! Неужели мне позволят играть Гермию лишь потому, что Верстовский замолвил за меня словечко? И если да, то зачем он это сделал?.. Показал, что мое послание было замечено им, а сонет и заложенный в нем смысл тронули суровое преподавательское сердце?
Или он решил подшутить, прекрасно понимая, что с ролью я не справлюсь?!
Догадки, одна страшнее другой, вскипятили мое душу. Я оглянулась в поисках Юльки, но Гардениной в зале уже не было. Как и Верстовского, который ушел сразу же после оглашения результатов.
Не в силах справиться с напряжением, я бросилась прочь из зала и понеслась на всех парах в административный корпус. Все каких-то десять минут, и я ворвалась в кабинет декана, без стука и сопутствующих случаю прелюдий.
- Вениамин Эдуардович!!! - закричала я на него.
- Красовская! - мужчина подпрыгнул от неожиданности и обжег меня гневным взглядом. - Почему ты врываешься сюда, будто к себе домой, и орешь на меня? Это рабочее пространство, между прочим.
- Извините, дело очень срочное, - я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, забыв на время о своей влюбленности в него и разногласиях между нами. Просто ощущая сильнейшую потребность выговориться.
- Хорошо, будем считать, что сегодня у меня день открытых дверей, - проворчал он, остывая. - Проходи. Но больше так не делай. Здесь мог быть кто-то из преподавателей или педсовета. Ко мне нередко заходит на чай Игорь Васильевич (ректор — прим. автора). Так что ты хотела?